Моё тело, напичканное флотскими «апгрейдами», даже не дрогнуло, когда я медленно, на плавном выдохе, оторвал от пола сначала правую ладонь, затем левую. Я завис в таком положении на несколько секунд, чувствуя, как кровь приливает к голове, а в ушах нарастает глухой шум.
Я плохо разбирался в тонкостях генетической инженерии, но кое-что о собственной биологии знал наверняка. Вместе с флотскими модификациями в меня ввели коктейль из синтетических факторов стабилизации — они глушили аутоиммунные реакции, заставляя организм принимать чужеродные протеины как свои. Генно-терапевтические векторы точечно переписывали мои клетки, заставляя их производить аналоги белков тихоходки. Те скрепляли ДНК, словно молекулярный щит, и стабилизировали мембраны против экстремальных температур и жёсткой космической радиации. Факторы роста и эпигенетические активаторы подстёгивали регенерацию, заставляя раны затягиваться в разы быстрее нормы. Но до настоящей регенерации, как, к примеру, у земноводного аксолотля, было бесконечно далеко — разорванные нервы и сломанные кости всё равно срастались долго и мучительно.
А вишенкой на торте, конечно же, была контролируемая псевдомолодость. В моих клетках работала приглушённая версия теломеразы и система периодической очистки от сенесцентного «мусора» — адаптированные наработки из исследований бессмертных медуз и планарий. Нет, это не останавливало старение, но жёстко его замедляло, отодвигая порог дряхлости на столетие, а то и полтора. Весь этот хрупкий баланс зависел от регулярных, раз в год, инъекций стабилизаторов и дорогущих гормональных блокаторов.
Кончится контракт — и тело, лишённое внешней регуляции, начнёт не просто стареть. Оно будет стремительно навёрстывать упущенное биологическое время. И ты останешься ни с чем. Как старуха у разбитого корыта.
Я выдохнул и снова твёрдо встал на обе руки, пытаясь очистить голову. Но мысли настойчиво возвращали меня ко вчерашнему дню, к пустынной арендованной комнате и механическому голосу за круглым столом.
В такие моменты я не чувствовал себя настоящим капитаном. Мне часто казалось, что назначение на «Вестник» стало результатом случайного стечения обстоятельств, а вовсе не признанием заслуг. Когда меня окончательно отправили в этот тихий сектор на краю системы, я в своей догадке лишь убедился. Меня просто задвинули подальше от центра, ни разу за все годы не сделав плановую ротацию.
Да, рассредоточение сил флота по окраинам было логичным — не держать же все корабли в одном месте. Но для меня эта служба всегда оставалась чем-то вроде вежливой, бессрочной ссылки.
Мы, капитаны, были цепными псами СПСС. В своих глухих секторах мы поддерживали условный порядок и напоминали планетам, чем чреваты открытые мятежи или махинации с налогами. То, что произошло столетие назад на Альфе Центавре, было из ряда вон — никто в штабе не ожидал, что колонисты взбунтуются почти сразу после основания поселения. А за четыре года, пока «Генезис» Райхерта шёл под варпом до их системы, они каким-то невероятным образом успели построить собственный флот.
Но на что они вообще надеялись? Наверное, слишком слепо поверили в свою отдалённость и новую свободную жизнь. Думали, что смогут отстоять независимость или хотя бы выторговать у Совета выгодные экономические условия.
Не вышло ни того, ни другого. Их просто показательно разгромили и снова жёстко приставили к ноге.
Рихтер фон Райхерт.
Его образ до сих пор стоял у меня перед глазами. И дело было не только в экзоскелете, не оставлявшем ни сантиметра живой плоти. Дело было в нём самом. От него исходила энергетика, заставлявшая подчиняться одному его присутствию, словно тебе в мозг влезали и мягко, но неумолимо поворачивали внутренние рычаги в нужное ему положение.
Это вызывало во мне смешанные чувства — ледяной ужас и… почти зависть. Зависть к этой абсолютной, нечеловеческой уверенности и к той простоте, с которой он решал сложнейшие уравнения войны. Я со всей своей рефлексией и вечными сомнениями был его полной противоположностью. Может, поэтому он и казался мне таким пугающим — живым воплощением системы, в которой я оставался всего лишь временной, арендованной деталью.
Я вернулся со стойки на ноги. В зеркальной стене мелькнуло собственное отражение — тело, выточенное флотскими генетиками как оружие, к которому я так и не сумел привыкнуть за все эти десятилетия. Литые мускулы, идеальные пропорции, гладкая кожа без единого шрама — всё это было чужим. Внутри я всё ещё ощущал себя тем долговязым плутонианцем с костлявыми плечами и вечной дрожью в пальцах от пронизывающего холода.