Мои раздумья нарушил знакомый голос — лёгкий, с характерной хрипотцой от хронического недосыпа:
— В последнее время всё больше рабочих андроидов приходится отправлять на диагностику. Было бы неплохо, пока мы стоим в доках, сделать официальный запрос на обновление нашего механического состава.
Я повернулся. Поглощённый мыслями, я даже не заметил, как в зал вошёл мой штурман, Максимилиан Страйкер. Он стоял в дверях, тяжело опираясь на косяк. Серое от усталости лицо, глубокие тени под глазами, пальцы, потирающие висок, — всё это говорило само за себя.
Я невольно улыбнулся. Макс оставался одной из немногих постоянных, надёжных точек в моём изолированном корабельном мире.
— Сделаю запрос, если считаешь, что это необходимо, — сказал я, подходя к стойке с полотенцами. — Но сильно не уверен, что штаб его оперативно подтвердит. У них сейчас жуткая суматоха из-за вернувшегося Главнокомандующего.
Макс хмыкнул, сгорбился ещё сильнее и сполз по косяку на нижнюю ступеньку.
— На пороге тридцать второй век, а мы всё ещё не избавились от бумажной волокиты. Я бы сказал, системной херни со временем стало даже больше.
— Ну, бюрократы как тараканы, — заметил я, вытирая лицо и шею прохладным полотенцем. — Давишь одних — на их место из щелей приползает ещё дюжина, ещё голоднее.
Макс рассмеялся.
— Эмерик, а ты тот ещё циник. Как тебя вообще угораздило стать капитаном? Смотрю я на тебя и думаю: ты ведь наверняка единственный командир в этом чёртовом флоте, который сам вручную проверяет крепление грузовых магнитов перед вылетом. Тебя же на столичных вечерах, поди, тошнит от одних только разговоров.
Вопрос был задан с усмешкой, но я уловил в нём искреннее любопытство.
— Я сам себе этот вопрос задаю. Каждый день, — честно признался я.
Я достал из мини-холодильника две алюминиевые капсулы с восстанавливающим электролитом и одну протянул Максу.
— А ты слишком мало спишь. Я начинаю всерьёз беспокоиться.
Он щёлкнул клапаном и сделал долгий глоток.
— Посмотрел бы я, как ты будешь спать, когда в твою голову непрерывным потоком сыплются ежедневные отчёты о поломках, состоянии систем жизнеобеспечения и прочие бесконечные оповещения. Знаешь, какую чушь сегодня прислали из ведомства? Официальное предписание: «развить эмоциональный интеллект корабельного ИИ в соответствии с гуманными ценностями СПСС». Я два часа объяснял в рапорте, что андроиды не имеют эмоций по определению, а лишь имитируют эмпатию для лучшего взаимодействия с экипажем.
— Тебе нужно меньше думать о столичных законах, Макс. И просто спать.
— Сон — это полное отключение, — тихо отозвался он. — А меня, Эм, с самого детства учили, что отключаться ни в коем случае нельзя. «Симбиоз должен быть перманентным», — так всегда говорил доктор в лаборатории. Если ты отключишься — корабль умрёт. А если корабль умрёт…
Он не договорил.
Я молчал, глядя на него, и в голове против воли всплывали обрывки того, что знал о его прошлом. Не сухие сводки из личного дела, а то, что Макс рассказал мне однажды глубокой ночью, когда мы оба не могли уснуть, запертые в металлическом корпусе корабля на краю системы.
Проект «Кибериум». Когда «Вестник» и остальные семь крейсеров его класса были ещё только чертежами, СПСС запустил этот масштабный эксперимент. Новым судам с терабайтами мгновенных тактических данных требовалось не просто стандартное ручное управление — им требовалось живое, симбиотическое ядро. Сознание, способное полностью слиться с корабельными системами на уровне базовых рефлексов.
Искали малолетних сирот. И не просто умных. Ключевым параметром отбора была высокая нейропластичность — способность детского мозга к радикальной, необратимой перестройке. Вундеркинды-синестеты, дети с признаками савантизма — их структура мышления являлась идеальным «сырьём». Лишённые семей и связей, они со временем становились полностью контролируемым, бесправным активом Совета.
Максу было всего пять, когда его навсегда забрали из приюта. Он рассказывал, что до сих пор смутно помнит резкий запах антисептика в лаборатории и то, как кураторы показывали ему голограммы летящих кораблей. А он, вместо детского восхищения, начал вдруг вслух вычислять их траектории падения, с ходу учитывая сложные гравитационные аномалии планет. Этого от него и ждали.
Дальше последовали инъекции нанороботов, перепрограммирующих клетки мозга и послойно выращивающих прямо внутри черепа искусственную биополимерную нейросеть. Проводящаяся годами генная терапия буквально «тюнинговала» биологию ребёнка: усиленная миелинизация нервных волокон для запредельной скорости реакций, искусственно приглушённые центры страха в миндалевидном теле. А затем — тотальная перепрошивка сознания. Новые, вбитые намертво инстинкты. Остаток топлива в баках со временем начинал ощущаться им как физическая жажда. Серьёзные повреждения титанового корпуса — как острая, невыносимая боль. Расчётные траектории вражеских снарядов — как животный, первобытный ужас перед неминуемым ударом. Корабль становился для Макса вторым, фантомным телом, а сам человек — всего лишь его кибернетическим предчувствием.