Некоторые из подопытных не выдерживали нагрузок. Мозг тихо сходил с ума, личность полностью стиралась, оставляя после себя пустое, аутичное существо — безупречный, но мёртвый биопроцессор. Или же разросшаяся нейросеть выжигала биологические ткани изнутри, превращая ребёнка в трясущегося инвалида. СПСС оперативно заминал подобные инциденты, регулярно жертвуя крупные суммы подконтрольным детским домам. Цикл цинично замыкался.
Макс оказался из числа тех самых редких «счастливчиков». Он умудрился сохранить рассудок и собственную личность.
Я посмотрел на него. Умный свет спортивного зала, уловив по датчикам резко подскочивший уровень кортизола, мягко сместился из белого в голубой спектр. Гул вентиляции на секунду странным образом синхронизировался с его дыханием. Корабль физически чувствовал его состояние. Они действительно были единым целым.
— Я, конечно, могу спать, но это сложно сравнить с твоим обычным сном. Я одновременно и сплю, и бодрствую, и это, поверь, не самое приятное чувство, — неожиданно произнёс Макс, открыв глаза.
— А тебе вообще снятся сны?
Макс замер.
— Сны? Нет. По крайней мере, не в том смысле, в котором их видишь ты.
— И на что это похоже?
Он выдохнул, и этот выдох снова слился с гулом вентиляции.
— Сложно объяснить. Наверное… на незакрытые вкладки в сознании. Вот ты можешь у себя в нейроинтерфейсе смахнуть их в сторону и закрыть, а я — нет. Я словно ухожу в режим низкого энергопотребления, но продолжаю непрерывно чувствовать корабль. Дыхание воздушных фильтров, ровный пульс реактора, тяжесть груза в нижних трюмах… всё это не прекращается. Вообще никогда.
В его голосе не осталось привычной защитной иронии — только усталая констатация факта.
— Наверное, это ужасно — ничего не видеть, — тихо сказал я. — Тебя лишили даже элементарной возможности сбежать от этой реальности, просто отобрав нормальный сон.
Он внимательно посмотрел на меня.
— Ну, у меня бывают… отголоски. Но это скорее отрывки старых, приютских воспоминаний, а не привычная переработка мозгом событий прошедшего дня. Обрывки. Запахи. Чьи-то чужие голоса… Так что отвечу так: да, я что-то вижу. Но это точно не сны. И я бы очень не хотел развивать эту тему.
Мы замолчали. Гул систем крейсера казался почти осязаемо живым.
Макс был, наверное, моим единственным настоящим другом во флоте, но в такие моменты мне становилось тяжело его понять. Между нами лежала пропасть из миллионов нанороботов, перепрошитого в лабораториях сознания и стальных стен. И всё же ладили мы неплохо. Другим капитанам, насколько я знал, было куда проще относиться к аугментированным штурманам исключительно как к продвинутому продолжению корабля, а не как к живым людям.
Макс, явно пытаясь вернуть прежнюю весёлость, стукнул своей алюминиевой капсулой о мою.
— Я слышал, вам всем знатно всыпали по капитанскому заду? Похоже, ваше первое знакомство с новым Главнокомандующим как-то сразу не задалось?
Я тяжело вздохнул.
— Это ещё довольно мягко сказано. Он буквально прижал нас всех к ногтю прямо с порога. Мне теперь страшно даже представить, каково людям служить под его непосредственным началом на «Генезисе». Райхерт наверняка устраивает демонстративную, жестокую порку за любое нарушение субординации.
— Не хотел бы я быть у него штурманом, — усмехнулся Макс. — Он наверняка без долгих раздумий выкинул бы меня в открытый шлюз при первой же вольной реплике.
— Это было бы слишком расточительно. Где бы он потом нашёл тебе замену?
— Ну, глядя на его редкие фотографии в сети, я ни капли не удивлюсь, если этот страшный человек одним суровым видом заставит флагман пилотировать самого себя. Без всяких симбиотических штурманов.
Мы оба негромко рассмеялись.
Макс оставался одним из немногих людей во всей системе, кому я позволял своевольничать в моём присутствии. И, честно говоря, мне это нравилось. Капитану тоже иногда необходимо просто поговорить с кем-то по-человечески, без оглядки на звания и протоколы.