Я сделал очередной глоток из капсулы и поморщился от горьковатого металлического привкуса.
— А что тебя тревожит на самом деле, Эм? — внезапно спросил штурман.
— С чего ты вообще это взял?
— Ты заперся в этом зале с самого раннего утра, а сейчас уже обед. Когда ты так демонстративно изнуряешь себя тренажёрами — ты гарантированно чем-то озабочен. Намного сильнее обычного.
Я провёл ладонью по мокрым волосам.
— Не знаю, Макс. Мне просто очень сильно не нравится всё происходящее в штабе. Откуда Райхерт вообще узнал о массовых пропажах людей, если сам только-только прилетел из столетнего похода? Чтобы сопоставить эти цифры, требовалось перелопатить целую уйму ведомственных отчётов. И наш адмирал… Аккольти никогда не казался мне безответственным сухарём. Почему он за столько месяцев ничего не заметил? Ведь он тоже отвечает за безопасность своего центрального сектора.
Макс неопределённо пожал плечами. Его бледные пальцы дёрнулись, и где-то в дальнем конце зала сухо щёлкнул электронный замок.
— Тут, Эм, вопрос нужно ставить совсем иначе: действительно ли адмирал ничего не заметил… или просто не хотел замечать? О низших, бесправных слоях общества в верхах мало кто искренне переживает. Пропал рабочий на Венеры — ну и ладно, завтра заменим его другим. На Земле миллионы голодных людей годами стоят в очередях и ждут разрешения на переезд.
Я крепко закусил губу.
— Тогда зачем это понадобилось самому Райхерту? Он-то уж точно элита из элит. Какое ему дело до какого-то бесправного, нищего отребья?
— А может, он просто хорошо делает свою работу? — Макс посмотрел на меня с лёгким удивлением. — Ты о таком простом варианте вообще не думал, капитан?
— Думал. А ещё я думал о том, как быстро и безжалостно он теперь возьмётся за тотальную чистку старого командного состава. И о том, что одна очень непростая особа вчера на мероприятии прямым текстом мне намекнула: его нынешняя «хорошая работа» может однажды обернуться открытым бунтом против самого СПСС.
Штурман тихо присвистнул.
— Серьёзно? И кто же эта смелая сумасшедшая?
— Не знаю, она не представилась. Но говорила пугающе убедительно.
— И ты теперь всерьёз боишься, что Райхерт со своим непобедимым «Генезисом» выступит против Совета? Или что зачистку системы он начнёт непосредственно с нас?
— Не знаю, Макс. Но Аккольти точно не дурак. Как я слышал, на одной из прошлых инспекций он уличил целый ремонтный док в хищении топлива по ничтожным расхождениям в миллиграммах. Не заметить сотни пропавших по всей системе людей для человека с его дотошностью — это не халатность. Это либо умышленное безразличие, либо чёткое указание сверху вообще туда не смотреть. А теперь внезапно появляется Райхерт и требует, чтобы именно мы всё исправили. Ты сам-то не чувствуешь здесь двойного дна?
Макс негромко хлопнул меня по плечу.
— Успокойся, Эм. Ты отлично делаешь свою работу, я тебе это уже не раз говорил. Ледовозы из Пояса под твоим конвоем всегда приходят в доки строго по расписанию, контрабандистов ты ловишь без лишнего шума, экипаж не бунтует. Что им ещё от тебя нужно?
— Недостаточно хорошо, — глухо пробормотал я, поднимаясь. — Для таких как Райхерт, этого обычного порядка точно будет мало.
— Ты просто хронически не веришь в собственные силы. Тебе всегда жизненно необходим хороший пинок — либо внутренний, от собственной совести, либо внешний. Может, Главнокомандующий как раз тебя и пнёт… В самом правильном направлении.
Я уже собирался возразить, когда в сознании резко прозвучал сигнал — входящее сообщение от Айзека.
Текст всплыл перед глазами, окрашенный нейроинтерфейсом в срочный оранжевый цвет:
«Первичные данные полностью собраны. Жду вас на капитанском мостике. Есть чёткие системные закономерности».
— Айзек закончил с массивами данных. Сходишь к нему вместе со мной?
Штурман скривился.
— И снова битый час терпеть его занудство? В прошлый раз этот гений полчаса читал мне лекцию о неоптимальном расходе энергии в третьем жилом секторе. Я чуть не уснул прямо стоя.
— Ты мог бы уже давно к этому привыкнуть, — усмехнулся я, направляясь к встроенному шкафу. — Он точно такой же раб системы, как и все мы. Просто у него это рабство проявляется в виде маниакальной любви к графикам и таблицам.
Я коснулся сенсора шкафа. Вокруг меня зажглась плотная затемнённая голограмма, скрывая тело от посторонних глаз. Быстро переодевшись в повседневную форму флота — тёмные брюки, простую майку и белоснежный мундир, — я вернулся к Максу.