— Она... не ненавидела тебя?
— Нет, — Эстер замялась. — Хотя моей первой мыслью было именно это. В конце концов, я в каком-то смысле сломала ей жизнь.
Пальцы Эстер сильнее обхватили себя за локти, словно ей внезапно стало холодно в тёплой каюте.
— Конечно, проточеловек мог заставить её забыть обо всём, но... он больше не влиял на неё. Если проще, всё его внушение заключалось в принуждении к зачатию и строжайшем запрете говорить о его существовании. Во всём остальном её разум оставался чист. До сих пор не понимаю, зачем он это сделал. Ведь он вполне мог просто стереть её память дочиста и забрать меня.
— Может, у него были свои… — я на секунду задумался, подбирая слова, пытаясь понять логику древнего существа — скрытые от нас причины поступить именно так?
— Или он просто садист, — резко отрезала она.
Между нами повисла тяжёлая, неуютная тишина. Эстер совершенно точно ненавидела его — эта ярость чувствовалась в каждом её слове, даже в том, что она ни разу не назвала его отцом. Я невольно вспомнил её рассказ на инопланетном корабле. Страшно было даже представить, через что ей пришлось пройти за свои девятьсот лет жизни.
— Ты правда в это веришь? — тихо спросил я, поднимаясь на ноги.
Эстер тяжело выдохнула, задумчиво разглядывая стену моей каюты, хотя смотреть там было абсолютно не на что. Она расцепила руки, глубоко засунула ладони в карманы комбинезона и произнесла:
— Нет. Он всегда был предельно последователен в своих действиях. И я никогда в жизни не видела, чтобы он делал хоть что-то без чёткого умысла. Именно поэтому я была в таком ступоре. Я искренне верила, что если лишить его мутантов, он отложит свою идею. По крайней мере до тех пор, пока не уладит ситуацию со мной и Райхертом. Я всё ещё допускаю, что могла упустить какую-то деталь, но всё равно... его поступок не поддаётся логике. Ведь если нас уничтожат раньше времени, их цивилизация с огромной вероятностью погибнет тоже.
Я сделал пару шагов, подходя к ней чуть ближе:
— А мог он... ну, просто правда сойти с ума? Сама подумай, сколько времени он торчит здесь. Я даже представить себе не могу, сколько ему лет.
— Для них время и возраст ощущаются совершенно иначе, чем для нас, — Эстер отрицательно помотала головой. — Иначе их раса состояла бы из одних неустойчивых психов. Хотя я не исключаю, что он вполне мог дожить до того предела, когда протолюди добровольно уходят из жизни.
Она ненадолго задумалась, сопоставляя факты, но её голос быстро вернул прежнюю твёрдость:
— Нет. Я всё равно в это не верю. Этот проект — вся его жизнь. Он настойчиво верил, что человечество — единственное спасение для его вида.
— Мне сложно судить о его мотивациях, — произнёс я, пытаясь поймать её взгляд, продолжавший блуждать по моей каюте. — Сколько об этом ни размышляй, дело уже сделано. Нам в любом случае придётся столкнуться с последствиями его решений. Я… если честно, мне бы очень хотелось, чтобы всё это оказалось просто затянувшимся страшным сном. Я вообще не представляю, как ты живёшь, зная обо всём этом столько лет.
Я всё же поймал её взгляд. Её серые глаза стали ещё темнее, глубже, растеряв привычный холодный блеск.
— Моя жизнь никогда не была лёгкой, — её голос прозвучал тихо. — Я делала много вещей. Вещей, за которые ты, с твоими понятиями о чести, осудил бы меня не задумываясь. Но когда ты живёшь веками, изо дня в день послушно исполняя чужую волю, ты волей-неволей абстрагируешься от реальности. Ты просто придаёшь себе форму инструмента. У инструмента нет желаний. Нет чувств. Есть только цель. Когда думаешь о себе в таком ключе, жить становится намного проще.
Я смотрел на эту женщину и ощущал, как глубоко я всё это время ошибался. Я ведь пытался понять её сложную, ломаную логику, злился, когда у меня не получалось, считал её какой-то неправильной, дефектной… И ведь отчасти оказался прав.
Эстер не была женщиной в привычном понимании этого слова. Но при этом она не следовала никакому уставу, чтобы я мог со спокойной совестью считать её просто хорошим солдатом. Она была чем-то иным. Глубоко травмированным, добела закалённым существом, которое не умело опускать руки. Существом, которому оказалось проще выжечь в себе всё человеческое, чем позволить себе чувствовать боль и страх. Была ли она вообще способна на искренние эмоции, или просто виртуозно играла их перед окружающими?
Мне вдруг вспомнились её туманные слова, которые она обронила, когда мы впервые оказались у неё на квартире. О том, что она постоянно притворяется. О том, как непросто ей даётся понимание обычных людей. Сейчас эти фразы больше не казались мне загадками. Всё сошлось.