Шок от предательства Айзека, его страшная гибель, циничные манипуляции Эстер и вид растерзанных людей, чья горячая кровь всё ещё дымилась на моей броне, — всё разом переплавилось в одну первобытную, чистую и звенящую ярость. Прежние моральные барьеры, сдерживавшие меня, теперь казались жалкими и смешными.
Я сжал рукоять боевого ножа, чувствуя, как гибрид мгновенно отозвался на этот всплеск, вливая в мышцы запредельную дозу боевого нейростимулятора. Показатели на периферии зрения замигали багровым: синхронизация твёрдо стояла на девяноста пяти процентах.
Я больше не хотел никого спасать, договариваться, искать компромиссы или щадить. В этот момент я желал только одного — убивать.
Эстер
Едва я попыталась подняться, опираясь на дрожащие руки, как на меня снова обрушился ментальный удар, припечатавший тело к полу. Изо рта опять хлынула кровь — внутреннее кровоизлияние открылось с новой силой. Пока я задыхалась и откашливалась, Цилий, ощупывая окровавленный затылок, неторопливо подошёл ко мне.
— Странно, что этот мальчишка догадался о таламусе, — произнёс он, глядя на меня сверху вниз. — Уж не ты ли просветила его?
Я попыталась ответить, но за забитым кровью горлом слова превратились в невнятный хрип. Цилий лишь равнодушно повёл плечом:
— Впрочем, неважно. Ты всё равно ничего не добилась. Твоя выходка впечатлила меня, но у всего есть предел. Раз ты не понимаешь по-хорошему, самое время напомнить, как я прививаю послушание.
Тут же на меня обрушился ещё один невидимый импульс, выбивший из лёгких остатки воздуха. Эти скрытые удары всегда были его излюбленной пыткой. Физических следов они не оставляли, но само ощущение, когда тело с чудовищной силой вжимают в пол, ломая кости и заставляя жилы рваться при малейшем сопротивлении, было непередаваемым. В прошлом, когда он постепенно ослаблял поводок и давал мне ментальную свободу, он часто прибегал к такому наказанию при любой моей попытке взбунтоваться.
— Сколько костей на этот раз я должен тебе переломать, чтобы ты пришла в себя? А? — Цилий недовольно нахмурился. — План был прост и понятен. Что это за проснувшаяся жалость к людям? Я не этому тебя учил! Протолюди стоят выше подобных низменных чувств.
Давление внезапно прекратилось — он ждал ответа. Судорожно выдохнув, я снова заставила ментальную энергию уйти под кожу, с усилием блокируя внутреннее кровотечение. Кое-как подняв голову, я процедила:
— Разве не жалость к собственному виду привела тебя сюда?
Последовал ещё один удар — не такой разрушительный, как предыдущие, скорее предупреждение, что экзекуция продолжится, если я не заткнусь.
— Мой вид не нуждается в жалости, мы не слабаки, — отрезал Проточеловек.
— И при этом вы не способны выиграть войну без людей, — оскалилась я, превозмогая боль.
Лицо Цилия не выражало ничего. Он сделал шаг ближе и, наступив мне ботинком прямо на руку, вдавливая пальцы в металл, спокойно произнёс:
— Люди будут лишь инструментом в наших руках, а не союзниками. Разве кто-то благодарит пистолет за то, что он стреляет?
Я чувствовала, как под давлением его подошвы ломаются мои пальцы, но это не убавило моего пыла.
— Почему бы тебе просто не убить меня? — выдавила я, отвечая вопросом на вопрос. — К чему эти нравоучения? Я не изменюсь.
— Ты мне нужна, — ответил Цилий.
— Как командующий Райхерт? Этого ты от меня ждешь? — я сплюнула остатки крови на палубу. — Ты прекрасно знаешь: я никогда не была в восторге от этой роли.
— Я тоже не хотел торчать в этой дыре миллионы лет, — в его голосе впервые проступила злость. — Но есть вещи, которые мы обязаны делать. Хотим мы того или нет, Адасса.
Моё настоящее имя, сорвавшееся с его губ, отозвалось во мне острой, физической болью. Ещё до отлёта на Альфу Центавру, чтобы окончательно абстрагироваться от него, я начала называть себя Эстер, а после, долго не думая, взяла фамилию Арден. Конечно, всё это существовало исключительно в фальшивых документах, но оставаться Адассой Лиув даже в собственных мыслях было выше моих сил.
— Я тебе не Адасса! — яростно зарычала я, тщетно пытаясь вырвать сломанные пальцы из-под его ботинка.
— Неважно, как ты себя называешь, — Цилий слегка усилил давление, и кости отозвались хрустом. — Главное, что ты останешься со мной.
Цилий без предупреждения наотмашь ворвался в моё сознание. Его воля хлынула ледяным, неостановимым потоком, выжигая мои мысли, желания и саму мою суть. Я сразу поняла: раз я отказалась повиноваться добровольно, он решил окончательно сломать меня, чтобы потом пересобрать заново. Я слишком хорошо помнила, насколько болезненной для психики оказалась эта процедура в прошлый раз. Из последних сил я отчаянно попыталась выстроить ментальные блоки, хотя с ужасом осознавала, что даже с учётом прибавившихся сил бороться с ним бесполезно. Пусть и ослабленный ранением, он всю жизнь оттачивал эту страшную науку. Сопротивляться ему сейчас было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Моя защита мгновенно разбилась, осыпавшись под его напором. Сознание заволакивало серым туманом, а чужие, навязанные приказы уже начали укореняться в голове, притворяясь моими собственными мыслями.