Раз этому ублюдку так нравится мерить жизнь категориями скотины — что ж, сейчас я покажу ему, что он обычная свинья.
Я на пределе сил всё-таки оттолкнул адмирала, но тот, пользуясь боевым опытом, сразу сориентировался. Аккольти резко вынес вперёд правую ногу, пытаясь тяжёлым бронированным ботинком раздавить мою ступню. Я рванулся назад, но масляная лужа на палубе сыграла против меня — ноги поехали, и я плашмя рухнул на спину.
В ту же секунду стальная махина навалилась сверху, наглухо прижимая меня к полу. Адмирал пытался просто задушить меня, раздавив весом титановых плит. Грудь сдавило, рёбра жалобно хрустнули, а интерфейс гибрида панически замигал предупреждениями о критической деформации каркаса. Воздух с сипением вырвался из лёгких. Из последних сил, превозмогая накатывающий чёрный морок, я упёрся левым предплечьем в подбородочную часть его шлема, не давая адмиралу расплющить мне череп. Правой рукой, намертво зажатой между нашими телами, я вслепую нащупал узкий зазор его шейного воротника.
Старый пёс сразу понял, что я задумал. Опережая моё движение, он с размаху вогнал свой нож мне в правый бок — точно в ту уязвимую каверну, которую до этого прожёг его плазменный залп. Вольфрамовая сталь вошла глубоко, без сопротивления прорезав повреждённый металл и подложку костюма.
— Ну вот и всё, пацан, — пробасил Аккольти через фильтры. — Время подыхать.
Он явно пробил мне лёгкое — в горло тут же хлынула горячая, солоноватая кровь. Я чувствовал, как пальцы слабеют, но всё ещё отчаянно цеплялся за его воротник. Почувствовав мою агонию, Аккольти чуть расслабился. Давление его тела уменьшилось, но, словно наслаждаясь победой, он с силой провернул нож в моей плоти. Из груди вместе с кровью вырвался задушенный крик. Сознание стремительно затуманивалось, готовое сорваться в темноту, и только на одной чистой ярости я ещё заставлял себя цепляться за жизнь.
На периферии залитого кровью взора вновь высветилась строка синхронизации. На моих глазах цифры медленно поползли вверх: 95.2%… 95.3%… 95.4%… Они менялись неторопливо, и физически я не чувствовал разницы. 95.6%… 95.7%… 95.8%… И какой чёрт мне теперь был от неё, если я прямо сейчас подыхал на этой палубе?
95.9%
96.00%
С переходом на этот процент в меня словно насильно вдохнули новую жизнь. Тело конвульсивно дёрнулось, будто сквозь позвоночник шарахнули мощнейшим разрядом тока. Нейроны вспыхнули. Дикая боль из бока испарилась в секунду, а сознание прояснилось до кристальной чистоты. Зажатый в пальцах нож перестал быть инструментом — он физически стал продолжением моих собственных костей и мышц. Ещё никогда в жизни я не чувствовал такой абсолютной, пугающей ясности и тотального понимания каждого своего микродвижения.
Не дав адмиралу времени сообразить, что за чертовщина со мной происходит, я оттолкнул его и резко нырнул вниз, уходя из-под него. Одновременно я вогнал нож в узкий незащищённый зазор между нижней кромкой его шлема и верхним краем воротника — туда, где броня была тоньше всего. Вольфрамовое лезвие с противным, влажным скрежетом пробило шейную обшивку и вошло глубоко в плоть, насквозь прошивая горло Аккольти.
Махина адмирала резко замерла. Сквозь прозрачный щиток шлема я увидел, как его глаза широко распахнулись от животного шока. Не раздумывая ни доли секунды, я в точности повторил то, что он сам только что проделал со мной, — с силой провернул нож в ране.
Мне доставило извращённое, ни с чем не сравнимое удовольствие видеть, как его бледная харя мгновенно наливается сочной, неподдельной болью, которую не смогли остановить даже заниженные рецепторы, а из раскрытого рта хлынула густая кровь. Подобно прирезанной свинье в грязном загоне, он судорожно пытался схватить ртом воздух. Его уцелевшая рука из последних сил дёрнулась и ухватилась за моё предплечье, пытаясь отпихнуть меня. Но я хватки не ослабил — лишь навалился всем весом, скрежеща сервоприводами и вгоняя клинок ещё глубже, дальше, чем это вообще было возможно физически.
Впервые в жизни я получил удовольствие от убийства. Было ли это эхом гибели Айзека, выжгло ли мне мозги запредельной синхронизацией или эта тёмная, жуткая гниль всегда сидела глубоко во мне — я не знал. Знал только одно: это осознание изменило меня навсегда. Назад дороги не было. И даже когда крупное тело адмирала в последний раз конвульсивно дёрнулось в предсмертном рывке и обмякло, превращаясь в пустой металлический гроб, я ещё несколько секунд упрямо держал его, смакуя этот момент.
Эстер