— У меня далеко не самые лучшие методы, — выдохнула я, чувствуя, как под его ладонью пульсирует сонная артерия. — Я не умею по-другому, Эмерик. И не отрицаю этого.
Он яростно встряхнул меня за шиворот, заставив сломанные рёбра отозваться новой вспышкой боли.
— Заткнись! Я ещё не договорил.
Я послушно захлопнула рот, позволяя ему выплеснуть всё, что накипело. Здравый смысл диктовал: если не дать ему выговориться сейчас, заблокированная нейросетью эмпатия окончательно превратит его в бешеного зверя, и тогда пиши пропало.
— Ты вообще хоть что-то чувствуешь ко мне? — его искусственный голос дрогнул, обнажая кровоточащую рану. — Хоть какую-то каплю? Я ведь готов был занять твоё место в схватке с Цилием, только бы сберечь тебя, дуру! А ты раз за разом хладнокровно вонзаешь мне в спину нож, а я, дурак, рад подставиться! У тебя вообще есть сердце, Эстер? Или ты всю жизнь прекрасно справляешься без него?
Я не знала, что ответить. Лишь перевела взгляд на распростёртое на палубе тело Цилия, и внутри всё болезненно сжалось — то ли от привычной ненависти к нему, то ли… от каких-то других, пугающих чувств, которые я не могла понять.
Эмерик проследил за моим взглядом. Напряжение в его пальцах, удерживающих моё горло, внезапно спало. Он медленно опустил руку, отступая на полшага, и безжалостно произнёс:
— Если тебе так тяжело это сделать… я могу сам прикончить его. В конце концов, он твой отец. Отцеубийство — слишком грязное дело даже для такой, как ты.
Я кинула на него злой взгляд, и капитан сразу ощетинился, словно я высокомерно отвергла великую милость. Осторожно ощупав горло и призвав себя к спокойствию, я произнесла:
— Дело сейчас не в нас с тобой и даже не в Цилии. Ты должен немедленно разорвать синхронизацию с костюмом или хотя бы принудительно понизить её уровень. Как только выйдешь из пике, тебе сразу станет легче, разум прояснится.
Он небрежно указал на свой уродливо сочащийся правый бок:
— Боюсь, единственное, что до сих пор заставляет меня стоять на ногах и не терять сознание, — это именно она.
Я проследила за его пальцем и поняла, что он прав. Держался он исключительно за счёт подавления боли и того, что не вынимал нож. Поборов сомнения, закравшиеся при виде этого, я осторожно начала приближаться к нему, пользуясь тем, что он чуть присмирел. Мне были хорошо знакомы его ощущения — я сама не раз проходила через эту черту. В пограничном состоянии тебя швыряет из крайней злости в холодную ярость, а из неё — в временное спокойствие. Без многолетнего опыта управлять этим электрохимическим штормом внутри головы практически невозможно. Когда эмпатия полностью заблокирована, любое действие, даже самое чудовищное, кажется единственно правильным, а все тёмные, потаённые пороки и обиды обостряются до предела. Костюм просто вытаскивает наружу твоих демонов.
Он осмотрел меня с ног до головы, когда я приблизилась почти вплотную. Я была безоружна, но он не терял бдительности, хотя прекрасно понимал, что может свернуть мне шею одним движением. Поэтому я медленно, так чтобы он видел каждое моё движение, обхватила его одной рукой за пояс и потянула к себе. Он навис надо мной всё той же зловещей тенью, но не предпринимал резких движений, а только уверенно смотрел на меня. Я медленно провела ладонью по выступающей рукояти ножа, затем коснулась его оголённой кожи в месте разрыва композита. Он вздрогнул от этого жеста, но не оттолкнул.
— Ты правда хочешь знать, что я к тебе чувствую? — прошептала я, заглядывая в глухой визор.
Капитан наклонился чуть ниже, осторожно обхватив меня за спину свободной рукой, прижимая к себе сильнее. В это мгновение он был подобен мне самой — когда я смотрела на своё отражение, в очередной раз принудительно заключая себя в образ сильной, волевой фигуры, в которой человечность выжигалась машиной и долгой, непростой жизнью. Хотела ли я для него такой участи? Нет. Хотела бы я быть похожей на него? Да. Мы всегда ищем в других лучшую версию себя. Эмерик и был ею. Именно поэтому мне то хотелось уничтожить его — как напоминание о собственной желанной слабости, — то прижать к себе как единственного человека, способного меня отогреть.
Но сейчас мне нужно было вернуть его в реальность. Мои пальцы скользнули к рукояти ножа, и пока он ждал моих слов, я вцепилась в неё и одним резким, безжалостным рывком вырвала клинок из его бока.
Резкая, запредельная боль, на которую я рассчитывала, сработала как предохранитель. Мощнейший шоковый импульс заставил нейросеть костюма панически капитулировать, сбивая проценты синхронизации и возвращая Эмерику способность чувствовать. Капитан со страшным, захлёбывающимся стоном согнулся пополам.