Так продолжалось из тысячелетия в тысячелетие, пока люди не перешли на куда более совершенные способы убийства и не открыли атомную энергию. Тут-то Цилий и осознал, что больше не может позволить себе роскошь уходить в анабиоз. За людьми теперь требовалось следить в оба глаза: хладнокровно контролировать и привязывать к себе всё больше ключевых умов. Это было необходимо, чтобы они в угаре амбиций не совершили непоправимое, развязав последнюю для своего вида Третью мировую войну.
Когда ядерный кризис миновал и под полным ментальным контролем Цилия разорванное на части человечество наконец объединилось в монолит СПСС и вышло в глубокий космос, он понял, что в одиночку уже физически не справляется. Тогда-то ему и понадобился гибрид. Моё создание стало для него одновременно экспериментом по проверке биологической теории и попыткой вырастить верного, долгоживущего соглядатая. Вопреки моей воле он лично придумал и сконструировал суровый образ Рихтера фон Райхерта, внедрив его в структуру космического флота. А впоследствии, после множества удачно проведённых мной военных операций, планомерно вывел меня на недосягаемую позицию главнокомандующего.
Нужно признать: всё это невыносимо тяготило меня. Дело было вовсе не в образе мужчины, который приходилось играть изо дня в день, — это далеко не самая сложная роль в моей жизни. Меня угнетал сам статус Райхерта. В моём понимании человек, ведущий за собой тысячи, должен обладать не просто живым умом и холодным расчётливым разумом. Он обязан быть чем-то неизмеримо большим: тем, за кем людям хочется идти не из-за слепого подчинения уставу, а по зову сердца; человеком, способным, если потребуется, заменить солдату отца на поле боя.
Звучит самонадеянно и, возможно, чересчур поэтично для главнокомандующего, но я всегда видела истинную силу людей не в подсознательной тяге к насилию. Их сила — в уникальном умении породниться друг с другом даже при отсутствии семейных уз. Будучи во флоте, я не раз наблюдала это у простых солдат: как самоотверженно они защищали товарищей, как отчаянно боролись вместе и как стремительно сближались на грани смерти. Независимо от пола, возраста и уставных требований, они неизменно находили лазейки к сердцам друг друга.
Я так не умела. Напрочь. Я безупречно справлялась со своими сугубо тактическими функциями, но любые робкие попытки проявить подобие человеческой заботы упирались в собственные ментальные барьеры и встречали глухое непонимание. Да и кому, скажите на милость, я могла бы стать отцом, когда у меня самой никогда не было нормального любящего родителя?
Наверное, поэтому я и стала той, кем являюсь сейчас: лидером, способным хладнокровно погасить любой конфликт, но человеком, который органически не умеет вести за собой иначе, кроме как через страх и авторитет. Я не умела толкать пламенные, зажигающие толпу речи, да и чужие смерти, как бы ни силилась изобразить скорбь, меня совершенно не беспокоили. Была ли я из-за этого плохим человеком? Без сомнений. Но, в отличие от классических тиранов, судорожно цепляться за своё кресло до последнего вздоха я точно не планировала.
В каюту вошёл Эмерик. Несмотря на видимые старания казаться собранным, в каждом его движении до сих пор сквозило подавленное состояние, преследовавшее его все эти дни. Однако вопреки тяжёлым ранам, гибели солдат и помощника, тому ослепляющему ужасу, пережитому на пике синхронизации, капитан упрямо не опускал рук и ни на секунду не позволял себе скатиться в жалость. Разговаривал он теперь мало и сухо, но взялся за дела, которые обычно выполнял Айзек, почти сразу, как только сумел самостоятельно подняться с койки в медотсеке. Силы духа этому человеку было не занимать, однако его пограничное состояние всё равно меня беспокоило.
Он молча оглядел своё рабочее место, на котором сейчас по-хозяйски расположилась я в окружении мерцающих голограмм, и глухо спросил:
— Ты ещё долго планируешь здесь находиться?
Я откинулась на спинку стула, неохотно отрывая взгляд от графиков.
— Ты меня выгоняешь, капитан?
— Разве я вправе прогнать главнокомандующего, который изволил самовольно поселиться в моей каюте?
— Ты всегда можешь прямо попросить меня уйти, если моё присутствие доставляет тебе дискомфорт, — я слегка склонила голову набок, прощупывая его реакцию.
Он ничего не ответил, только подошёл ближе и молча поставил передо мной ещё одну герметичную тубу с питательной смесью. Я не сразу заметила её — Эмерик до последнего момента нёс ёмкость с едой, зажав под мышкой.