— Подобные вольности вредят дисциплине, — сухо заметил Айзек. — А вы им потворствуете, капитан. Что будет, если из-за алкоголя у него нарушится синхронизация с системами корабля?
Я сделал глоток. Вино оказалось кислым.
Я прекрасно знал, что у Макса в каюте припрятана бутылка-другая. Более того, сам время от времени привозил ему выпивку. Но Макс пил редко, только когда сутками не спал и пытался хоть ненадолго отключиться от непрерывного гула корабельной сети. За все годы нашей службы его привычка ни разу не привела к сбою.
— Хватит, — оборвал я старпома. — Он себя контролирует и пьёт только в крайних случаях. В конце концов, разве он не человек?
— Нет, капитан, — резко ответил Айзек. — Он часть корабля. Вам следовало принять это давным-давно. Так было бы проще для всех.
Я шагнул к нему вплотную, заслонив нас от посторонних взглядов. Пришлось даже немного наклониться, чтобы посмотреть ему в глаза.
— Он не выбирал такую жизнь, — процедил я. — И всё-таки пытается оставаться человеком. Уж ты-то со своими улучшенными мозгами мог бы понять его лучше, чем я.
Айзек отвёл взгляд. Тонкие губы сжались в бледную линию.
— Я прекрасно понимаю, как устроена система, сэр. — Теперь он говорил тише, но голос звучал жёстко. — Именно поэтому и предупреждаю. Чем раньше вы перестанете видеть в нём просто человека, тем меньше боли это принесёт вам обоим. Он не может уйти с корабля. А если командование решит перевести вас на другой борт, вы не сможете отказаться.
Стакан с водой стукнул о каменную стойку. Этот звук заставил нас обоих опомниться.
Мы отстранились друг от друга и замолчали. Я отвернулся к сцене и тяжело опустился на барный стул. Злость никуда не делась, только теперь к ней примешалось неприятное чувство, будто Айзек ткнул пальцем в место, которое я старательно обходил.
Он постоял неподвижно, затем потянулся к стакану и сделал два коротких глотка. Возможно, понял, что перегнул палку. А возможно, просто решил, что разговор окончен.
За годы службы я ни разу не видел, чтобы Айзек общался с кем-то без конкретной цели. Для него существовали подчинённые и начальство. Но друзья? Мог ли человек, который ставил работу выше сна и отдыха, вообще понимать, что такое привязанность? Он был умнее любого на корабле, включая меня, но иногда не справлялся с вещами, которые не требовали ни расчётов, ни аналитических способностей. Для него Макс оставался сложной переменной в уравнении корабля. Для меня он был близким человеком.
Я ещё не успел разобраться в собственных мыслях, когда шум в зале начал стихать. Гости один за другим поворачивались к сцене, переговаривались всё тише, пока над толпой не остался лишь благоговейный шёпот.
На сцену вышла женщина. Она появилась из полумрака между мраморными колоннами почти незаметно, но стоило ей сделать несколько шагов, как все взгляды устремились к ней. Платье цвета слоновой кости мягко струилось по фигуре, переливаясь перламутром в свете рефлекторов. Никаких украшений. Только высокая, прямая осанка и тёмные волосы, собранные в строгий узел на затылке. Женщина обвела зал тяжёлым, усталым взглядом. В её тёмных глазах не было ни капли привычного для артистов самолюбования.
Она едва заметно кивнула невидимому аккомпаниатору и запела.
Первые слова прозвучали почти шёпотом. Голос заполнил тишину «Обсидиана», прошёл между колоннами и поднялся под самый купол.
Мир не станет утром лучше,
Как бы гены ни старались.
Он умеет только рушить,
Наши жизни, продлевая.
Я прислушался и нахмурился. Где-то я уже слышал об этой женщине.
В памяти всплыл один из прежних раутов. Тогда изрядно подвыпившая дама повисла у меня на руке и принялась взахлёб рассказывать о местной знаменитости. Песни у той были опасные, почти подрывные, но отец занимал высокий пост в СПСС, поэтому дочери пока позволяли выступать. Он слыл человеком мягким и терпеливым, готовым закрывать глаза на её выходки, пока она не переходила незримую черту.
Потом собеседница, бесцеремонно поглаживая мою руку и ощупывая мышцы, словно выбирала породистого жеребца, перешла к сплетням.
«Говорят, полвека назад она влюбилась в простого солдата, — прошептала дама мне на ухо, обдав запахом ликёра. — Вроде тебя, милый. А он так потерял голову, что ради неё бросил службу. Что у него было, кроме этой службы? Ни кола ни двора. Денег хватило всего на пару инъекций, чтобы отодвинуть старость. А её папаша наконец проявил характер. Решил, что голодранец не годится в мужья единственной дочери. Не дал ни гроша. Солдат быстро состарился и умер. Представляешь?»