Таких людей у меня не было. Другие капитаны вряд ли стали бы меня поддерживать. Поэтому оставался лишь один человек — тот, с кого всё и началось.
Я шагал по безлюдному коридору Звёздной верфи, в части, где располагались кабинеты высшего командования. Видимо, шёл обеденный перерыв — даже в приоткрытых дверях никого не было видно. Только роботы-уборщики, похожие на металлических тараканов, сновали вдоль панелей, беззвучно собирая невидимую пыль. Рана всё ещё ныла и пульсировала в такт шагам, но хотя бы уже затянулась. Я с содроганием вспомнил боль, когда Эстер ударила меня рукояткой пистолета по ней.
Вот ведь бешеная женщина. Даже те немногие женщины-военные, что служили во флоте, проявляли больше милосердия — не мучили противника лишний раз. А она била на поражение — холодно и расчётливо.
Интересно, на кого она работает? Чёрта с два, чтобы я поверил, что она действует в одиночку. Один человек, каким бы умным он ни был, не смог бы провернуть всё это сам. За ней должен стоять кто-то ещё — с ресурсами, связями, а возможно, и своими счётами к системе. Марсианская оппозиция? Раскольники внутри самого СПСС? Я о таком не слышал, но это не значит, что такого не могло быть. СПСС в последнее время слишком сильно давила на колонии; было бы неудивительно, если бы возникла фракция, стремящаяся вытащить на свет всё их грязное бельё. А это расследование было очень грязным.
Вопросов становилось всё больше, чем ответов. И это бесило.
Я свернул за угол — и столкнулся лицом к лицу с человеком, которого меньше всего хотел сейчас видеть.
Этьен Ломарк собственной персоной.
Он шёл, уставившись в пол; лицо его выглядело усталым и раздосадованным, будто он только что получил нагоняй. Но, столкнувшись со мной, он поднял глаза, узнал меня — и тут же злорадно ухмыльнулся. Его лицо исказилось знакомой гримасой высокомерия.
Отлично. Только этого мне не хватало. Сейчас он выместит на мне всё, что накопилось.
— Ну-ну, Им-рэ, — протянул Ломарк, нарочито коверкая мою фамилию. — Куда это ты так спешишь, словно у тебя в штанах загорелось? Слышал, ты неплохо поработал на Венере. Что, захотел унизить капитана Фергюсона ещё больше? Словно ему было мало унижений от Райхерта.
Я попытался обойти его, но он ловко перегородил мне путь, упершись ладонью в стену.
— Я лишь выполнял свою работу, — сказал я, вложив в голос сталь.
— Неужели? — фыркнул Ломарк. — А по-моему, ты опять пытался выслужиться перед начальством. Знаешь, таких не особо любят. Особенно когда они лезут не в свои сектора.
— Я не выслуживаюсь, — прозвучало резче, чем я хотел. — Меня действительно волновали жизни этих людей. Да и приказ Райхерта ты слышал — как мне ещё следовало поступить?
— Может, стоило поделиться планом с Фергюсоном? Работать вместе? Он отвечает за эту планету. А ты не проявил уважения и выставил его дураком перед всей службой безопасности.
— Он сам себя выставил, — ответил я, чувствуя, как из глубины поднимается горячая, тяжёлая волна гнева. — Если бы он хорошо делал свою работу, людей бы не похищали прямо у него под носом.
Ломарк покачал головой с преувеличенной жалостью.
— Ты не умеешь сотрудничать, Имре. Вот в чём твоя проблема. Ты строишь из себя слишком правильного и принципиального человека, не понимая, что мир устроен иначе. Именно поэтому мы тебя и не любим — не столько из-за происхождения, сколько из-за твоих взглядов. Ты как гвоздь в гладкой стене — торчишь и портишь всю картину.
Что-то во мне дрогнуло и надломилось. Я устал. Устал от вечной травли, от намёков, от косых взглядов. И устал молчать.
— Уж прости, — прозвучало тихо, но с ледяной остротой, от которой Ломарк на мгновение замолк. — Если из-за моих принципов ты потерял сектор и был опозорен перед отцом, то это твои проблемы, а не мои.
Я тут же пожалел, что сказал это. Но было поздно.
Лицо Ломарка исказилось. Вся напускная снисходительность исчезла, сменившись чистой, неразбавленной ненавистью. Он побледнел, и у него задёргались губы.
— Не смей говорить о моей семье, — прошипел он, и голос его стал низким, опасным. — Грязный выскочка. Шахтёрское отродье.
Он толкнул меня в грудь, прижав к стене. Удар был резким, но несильным — скорее демонстративным. Однако рана отозвалась ослепительной вспышкой боли. Я ахнул, ударившись спиной о холодный полимер стены.
И тут во мне что-то сорвалось.
Я оттолкнулся от стены — не резко, а медленно, словно разгибая пружину, которую сжимали годами. Мои руки, большие, с жилистыми пальцами, впились в воротник его мундира. Ткань хрустнула. Я потянул на себя, отрывая его от пола — легко, как тряпичную куклу.