Ломарк широко раскрыл глаза. Он не ожидал, что я сорвусь. Не ожидал, что этот вечно молчаливый, терпеливый плутонианец вдруг взорвётся. Его ноги беспомощно задвигались в воздухе.
— Отпусти меня, — выдохнул он, и голос сорвался на хрип. — Ты слышишь? Иначе…
— Иначе что? — мой голос звучал чужим, низким и спокойным, хотя внутри всё дрожало от ярости. — Погрозишь пальцем? Скажешь ещё что-нибудь гадкое? А не думал, что я могу тебя просто сломать?
— Ты… ты не посмеешь…
— Ты так думаешь? — Я придвинул его лицо ближе к своему, чувствуя, как его прерывистое дыхание обжигает мне кожу. — Я уже однажды пошёл против тебя. Хочешь напомню, что потом было?
Он не ответил. Только смотрел — и в его взгляде, помимо страха, была та самая ненависть, которую уже ничем не залить. Я понял: что бы ни случилось, он никогда мне этого не простит.
Но, оглядываясь назад, я бы не изменил своего решения. Я поступил правильно. И он не переубедит меня в обратном.
Я отпустил его.
Он рухнул на пол, спотыкаясь и откашливаясь. Причёска его растрепалась, на лбу выступила испарина. Он выглядел жалким — не как капитан флота, а как избалованный ребёнок, впервые столкнувшийся с суровой реальностью.
— Адмирал… узнает об этом, — прохрипел он, поднимаясь на ноги. Пальцы его дрожали, поправляя воротник.
— Делай что хочешь, — сказал я, уже отворачиваясь. — Мне всё равно.
И это была правда. Пусть жалуется. Пусть строит козни. У меня были дела поважнее.
Если уж кого и стоило бояться по-настоящему, так только Райхерта. Но в его случае мне нужно было лишь показывать результаты — ведь только этого он и хотел. Методы, как он сам говорил, его не волновали, а значит, моя самовольная операция под прикрытием не должна была вызывать вопросов. Сотрудничать с Фергюсоном? Вот уж нет — этот человек присвоил бы все заслуги, даже глазом не моргнув. Пусть для меня в первую очередь были важны жизни людей, но и нагло использовать себя я не позволял.
Я обошёл Ломарка и пошёл дальше. Все ещё дрожа от ярости, кипевшей в жилах, я сжал кулаки и взял себя в руки. В голове, однако, засели его слова о сотрудничестве. Был ли он прав? Ведь я всегда держался особняком. Одна мысль о том, чтобы попросить у кого-то из них помощи, не вызывала во мне восторга. С самого начала я провёл между нами невидимую черту, которую никогда не переступал. Может, я ошибался?
Уже не важно. Я дошёл до кабинета Райхерта — по крайней мере, так гласила голографическая табличка у двери. Рука сама потянулась к ней, но я замер, услышав за дверью голоса. Жёсткий, громовой бас Аккольти гремел, будто раскаты грома среди ясного неба:
— Вы утратили связь с реальностью, Райхерт! Вы забываетесь, думая, что можете творить всё, что вздумается, как на Альфе Центавре! Вы на Земле! Эти ваши заговоры — лишь плод больного воображения!
В ответ раздался не механический голос командующего, а другой — мягкий, обволакивающий, словно шёлк, обёрнутый вокруг лезвия:
— Прошу вас, адмирал, успокойтесь. Иначе мы не сможем прийти к соглашению. Вы ведь для этого меня пригласили? Как третья сторона я должен разрешить ваш спор.
— Это был бы спор, если бы у него была позиция и доказательства! А то, что я слышу, — лишь беспочвенное мнение! Я не могу оставаться в стороне, когда наш главнокомандующий сходит с ума и ищет несуществующих врагов!
— Адмирал, не стоит отрицать опыт, которого у вас не было.
Голоса замолкли. Я стоял, чувствуя, как рана на боку ноет в такт ускоренному пульсу. Входить сейчас было всё равно что сунуть голову в пасть спящему льву. Но отступать было некуда. Совет Эстер вертелся в голове: «Обращайся только к тому, кому доверяешь». А кому я вообще доверял в этой системе? Райхерт был загадкой, но он хотя бы действовал. Аккольти — бюрократ, утопающий в обидах. А тот третий голос… звучал как голос самой системы — умиротворяющий, но смертельно опасный.
Я вдохнул полной грудью, словно готовясь нырнуть в ледяную воду, и дважды постучал в дверь. Выждав пару секунд, толкнул её.
Кабинет оказался таким же аскетичным, как и его владелец. Никаких лишних деталей, никакой позолоты. Стены — матовый серый полимер, пол — тёмный, поглощающий свет. Всё освещение исходило от огромного окна во всю стену, за которым раскинулся город. Райхерт стоял у окна спиной к нам, в своём чёрном экзоскелете.
Слева от стола, вцепившись в планшет так, что пальцы побелели, стоял адмирал Аккольти. Его лицо пылало багровым румянцем, а жилка на виске яростно пульсировала. Справа, в кресле с высокой спинкой, сидел мужчина. Он казался инородным телом в этой военной строгости — высокий, утончённый до аристократизма, с волосами очень светлого оттенка, уложенными безупречными волнами. Его лицо было гладким, без морщин, но в ясных голубых глазах таилась глубина, не свойственная молодым. Я узнал его — Цилий Лиув, один из столпов СПСС, лицо, мелькавшее в новостях каждую неделю. Его губы тронула едва заметная вежливая улыбка, когда взгляд скользнул по мне. Но глаза оставались холодными, аналитическими — как у хирурга, оценивающего материал для операции.