В эту секунду Райхерт потерял терпение — или мне так показалось. Его движение было настолько быстрым и плавным, что даже я, привыкший к скорости генно-модифицированных рефлексов, едва успел за ним уследить. Он приблизился к Аккольти вплотную одним бесшумным скольжением. Они оказались нос к носу — или, вернее, шлем к лицу. Они были одного роста, но Райхерт, жилистый и собранный в своём экзоскелете, казалось, излучал плотность, подавляющую массивную фигуру адмирала. В этот момент я не сомневался: Райхерт мог разорвать его голыми руками, если бы захотел.
— Вы ограничены вашим восприятием, адмирал, — прозвучал механический голос, тихий, но режущий, как лезвие. — И отсутствием воображения. Если вы чего-то не можете объяснить — это не значит, что этого не существует.
— А вы, видимо, всё на свете знаете! — выпалил Аккольти, но в его голосе уже слышалась дрожь — не страха, а чистой, несдерживаемой ярости.
— Уверяю вас, нет, — ответил Райхерт, и его шлем слегка наклонился, будто он изучал жучка под микроскопом. — Но мне хватает ума анализировать, собирать информацию и делать выводы. Я знаю, вы тоже способны на это. Если постараетесь.
Аккольти почти зарычал. На фоне абсолютно спокойного, даже умиротворённого командующего он выглядел нелепо — почти как животное.
— Если я вас не устраиваю на своём посту — так и скажите! — выкрикнул он, и брызги слюны осели на матовой поверхности шлема Райхерта. — Я вам никогда не нравился, я всегда это знал!
Райхерт молчал несколько секунд. Его непроницаемый шлем будто сканировал каждую пору, каждую прожилку на лице адмирала. Наконец он произнёс, и каждый звук был отчеканен, как приговор:
— Адмирал, я не делю людей на «нравится» или «не нравится». Это удел глупцов. Человек может быть либо полезен, либо нет. Его характер меня не волнует. Пока я не вижу с вашей стороны эффективности. А вот у него, — он указал на меня пальцем, — она очень даже есть. Если захотите оставить своё место — я не буду вас держать. Возможно, даже найду вам преемника.
Казалось, адмирала уже нельзя было взбесить ещё больше. Но Райхерту это удалось. Воздух между ними сгустился настолько, что стало тяжело дышать. Я видел по глазам Аккольти, как ему хотелось ударить — дико, по-звериному, даже осознавая, чем это для него кончится. Неужели Райхерт специально его провоцировал? Или это был его обычный, будничный стиль общения — холодный, безжалостный и абсолютно прямолинейный?
Но прежде чем случилось неминуемое, со стула поднялся Цилий Лиув.
— Рихтер, достаточно, — произнёс он мягким, обволакивающим голосом, в котором, однако, чувствовалась твёрдость человека, умеющего обращаться к толпе. — Адмирал прав. Пока мы видим лишь подозрения, не подкреплённые фактами.
Райхерт медленно, очень медленно повернул шлем в его сторону. Казалось, даже экзоскелет сопротивлялся этому движению.
— А факт похищения людей СПСС не заботит? — спросил командующий. Его механический голос не изменился, но в нём появилась лёгкая, чуть слышная статичная рябь.
— Я тоже склоняюсь к тому, что это работа синдикатов, — ответил Цилий, и его губы тронула крошечная, ничего не значащая улыбка. — И если вам от этого станет легче, я даю вам полные полномочия уничтожить их под корень. Но сомневаюсь, что это что-то изменит. Опыт показывает: через пару лет они снова наберут силу. Стоит ли тратить на это наши ограниченные ресурсы?
— Это не синдикат, — заявил Райхерт.
— А что тогда? — мягко спросил Цилий, и в его голубых глазах мелькнул искренний, почти детский интерес.
— Пока не знаю. Но я намерен это узнать.
Цилий вздохнул — глубоко, с лёгкой грустью.
— Рихтер, мы знакомы очень давно. Вы всегда видели дальше других. Но сейчас… вы действительно ищете врагов там, где их нет. Оставьте это.
Что-то в его голосе было странное — успокаивающее, почти гипнотическое. Даже адмирал Аккольти, стоявший рядом, слегка расслабил плечи и отступил от Райхерта на полшага, будто поддавшись этому звуку. В этом человеке было что-то по-настоящему магическое. Хотя чему удивляться? Он же политик. Это его работа.
Райхерт стоял неподвижно, лишь едва слышный гул его систем выдавал внутреннюю работу — или борьбу. Он будто сопротивлялся этому голосу, этой давящей, сладкой логике.