Асита выдержал паузу и многозначительно приподнял руки:
— Но!!! Все это размазано в абстракции, в неопределенные религиозные и философские каши, не передающие цельной картины. Конечно, не случайно в них многого недостает.
Замер. Повернулся ко мне лицом и очень серьезно спросил:
— Но ты уже достаточно взрослый мальчик, чтобы понять: за абстракциями ВСЕГДА стоят конкретные личности! Ты знаком с игрой, которая называется шахматы. Игроки не интересуются, кто и когда сделал фигурки и доску. Если идет настоящая Игра, эти мелочи отступают на десятый план. Так вот, Мироздание похоже на бесконечное количество таких шахматных досок. Игроки могут быть где-то или же, что чаще, за пределами понятных тебе категорий. Как в твоих шахматах, могут испытывать друг к другу самые разные эмоции. Или не испытывать никаких, если их интересует лишь сам процесс игры. Игрок, кроме того, может внезапно оказаться любой из фигур в игре другого уровня. Ты понимаешь меня. Победа, ничья или поражение — четвертого не дано. Судьбой фигур, снятых с доски, уже никто не интересуется. Спроси себя — хочешь ли ты быть снятой с доски пешкой, если тебе осталось пересечь всего несколько клеток и стать Белым Ферзем?
— Не заговаривай зубы, — процедил я, — Не рисуйся. Если ты хочешь предупредить меня о чем — то очень важном, то делай это эффективно: кратко, однозначно и исчерпывающе.
— Очень хорошо. Я вижу, что процесс обработки и систематизации той огромной массы знаний, которую дал тебе Гакко, идет успешно. Он необратимо изменит тебя. Но не стоит об этом жалеть, ведь твоя главная цель сейчас — выжить. Ты вскорости узнаешь истинное имя Той, что держит в руках все нити, одной из истинных владычиц Мироздания. Это будет неожиданное открытие, поэтому постарайся отбросить свои эмоции, когда поймешь, кто она. Ты должен быть разумным существом, а не животным, действующим согласно инстинктам. У меня все, сынок.
— Мерси, папашка, — проворчал я и выплеснулся в свое тело. Возможно, Асита принял какие-то свои меры, так как рассудок был холоден, от сжигающих нутро боли и ненависти не осталось и следа. Это показалось неестественным облегчением. Как только после многих мучительных попыток сознанию удалось контролировать лежащее как труп тело, я услышал всхлипыванья Мани. Затем Кобра, как-то установив, что я прихожу в себя, перехватила управление телом супруги и спросила:
— Что, хреново? Мы тут тебя починили немного, галаксмен. Говорить можешь?
— Ккхх, могу.
— Что это было? — тут же жадно спросила она. Я с трудом разлепил глаза и попробовал навести резкость. Поморщился от неприятной слабости, пробормотал в стиле Брежнева:
— М-мнэ, то, что видела. Работают они. Мнэ, не советовал бы никому… Усыпи Мани. Пока еще мы одни. Ненавижу эту нечисть.
— Красиво она тебя поймала, — делово сообщила Кобра, резко отстраняясь от меня — по крайней мере, ничто другое не могло быть разноцветным пятном передо мной. Сейчас оно ушло за пределы обзора. В тишине я попытался наладить зрение, и оно стало получше. Я увидел слегка размытые шестигранники обшивки, раньше сливавшиеся в общий небесный фон. Затем снова появилась Кобра. У нее в руках был знакомый продолговатый предмет:
— Значит, работает? Тогда делимся по родственному, парень. Один мне, один — тебе.
— Не вздумай!!! Валькирия!!!
Капсула почему-то промолчала. Я увидел, как Кобра взмахнула клинком и исчезла. Нечеловеческого напряжения воли хватило на то, чтобы повернуть голову и сосредоточить внимание на визоре.
— Валькирия… Что же ты?
Я подумал, что интеллект корабля уничтожен или заблокирован Коброй, но услышал родной жестяной голос:
— Да пусть подавится эта идиотка, да! Что я, дура, чтобы тебя подставить еще раз?
Окруженная чуть заметным пузырем защитных полей, Кобра появилась на экране, оглянулась и взмахнула алым, словно окровавленным лезвием.
И грянул гром.