— Ну уж… — пробормотал я.
— Кажется, мой вариант куда привлекательнее? — невинным тоном спросила девочка.
Я глубоко вздохнул и возвел очи вверх. Бог ты мой, если бы это сказал Дэвид! Но когда подобное говорит малявка Юри, которую из-за стола с трудом видно… Нет, мне это не все равно.
Тут же столкнулся с ледяным взглядом девочки. Беда с этими телепатами, ведь от них не спрячешь мысли. Юри процедила сквозь зубы:
— Конечно, я могу наглотаться стимуляторов роста. Или просто приказать тебе не обращать внимания на мой возраст. Но я играю честно, капитан, и не заслуживаю такого отношения. Если ты такой чистенький, то нечего было лезть в наше дерьмо, а то еще запачкаешься!
Воцарилось молчание. Юри сердито сопела, я досадливо морщился, две дамы поглядывали на нас. Юри явно колебалась — развить ли тему или оборвать начатое недоговоренным. Глянула исподлобья на меня. Я вопросительно поднял бровь. Юри тяжко вздохнула:
— Когда-то в одном неприметном мире жил человек. И он писал маленькие книги. Не истории, только мысли, которые приходили ему в голову. И однажды он, не видя и миллионной доли своего маленького мирка, написал такое: «Не полон ли мир ужасов, которых мы совершенно не знаем? Не оттого ли у нас нет цельного видения мира, что его не вынесет ни ум, ни сердце человека?» Это высказывание тебе не знакомо?
— Я читал это, — кивнул я, — И меня поразила его мысль. Это русский философ, как же его… А, Розанов! Он умер от голода лет за шестьдесят до моего рождения.
— Такое часто случается с философами, — кивнула Юри, — Но мне пора за работу. Касательно ужасов. Эй ты, ко мне!
Драйвер буквально протащил упирающуюся пленницу к столу. Юри почернела, лицо напоминало окраской остывающую вулканическую лаву, волосы переливались оттенками огня. Не достающая мне до пояса, она излучала сейчас что-то настолько гнетущее, что даже сидящим вне поля действия мне и Светке стало дурно. Юри неотрывно смотрела чарранке в лицо. Женщину прошиб пот, и им остро запахло в Драйвере. У пленницы не осталось сил на физическое сопротивление, она замерла, с искаженным ужасом лицом пытаясь противостоять чудовищному прессу чужой воли. Затем мышцы чарранки напряглись, тело задрожало, как будто удерживало непосильную тяжесть. Ноги вдруг подкосились, и она упала на колени. Чарранка слабела, а Юри гнула, давила вниз, к полу, сильнее и сильнее, и самое страшное в молчаливом поединке было то, что девочка почти не напрягалась. Женщина раскачивалась из стороны в сторону, сдавливая виски руками, и спина ее заметно сгибалась, пока голова не уткнулась в обувь Юри. Я резко отвернулся, заметив, что Светка повторила мое движение.
— Сюда смотреть! — рявкнула Юри. Несмотря на все сопротивление, моя трещащая позвонками шеи голова повернулась. Пленница лизала подошвы ног девочки. Юри мельком глянула на Светку:
— Хочешь такого сахару? Делай то, что я скажу, а то с тобой будут вещи похуже. Эн Ди, поставить ее на стриптиз?
— Оставь ее в покое, да сотри из памяти все это, — хрипло взмолился я, — Чем она провинилась?
— Так уж и быть, — буркнула Юри, — Чистоплюй. Заруби на своем носу — здесь игра без правил, и благодари богов, что я на твоей стороне. И не зли меня понапрасну.
Я выдержал ее взгляд. Интонации меня взбесили:
— Что же, может и меня удостоишь той же чести? Или просто сожжешь мой мозг?
Юри с трудом погасила хищный блеск глаз, одним движением подбородка отшвырнула пленницу на прежнее место, повернулась ко мне, виновато моргая:
— Прости, капитан! Ты ж меня знаешь, я не умею мгновенно переключаться. Инерция психики. Прости, пожалуйста.
— Будет тебе, — покачал я головой, — Выжимаешь из нас противоестественное, да чего уж там. Я же знаю, что ты никогда не причинишь мне вред. Ты же мой консенсор.
— Да, — коротко кивнула Юри, — Я твой консенсор.
Телепат не может причинить другому вред только тогда, когда он связан с человеком постоянной консенсорной нитью, нитью сочувствования, когда он ощущает то же, что этот человек. Любой вред бьет по телепату вдвое. Это единственный случай, когда телепат бессилен. И мы с Юри прекрасно знали это. Зачем же она угрожала мне? Я хмыкнул: скорей всего, простая ревность. Чтобы я не вздумал всерьез увлечься сильной, породистой чарранкой. Вот только… Вряд ли Юри проделала все это с расчетом. Скорее всего — под действием минутного настроения, в порыве ревности. Ведь она смотрела на чарранку моими глазами. И моими же глазами видела себя. И сравнение было явно не в пользу Юри. Жаль, что я все это понимал тогда только умом. Умом, но не сердцем.