— Я не могу, — сказал блок тоном ниже, — Знаю, как это делать, но не могу.
— Прости, сейчас я подключу тебя полностью, — пробормотал я, и тем вызвал поток упреков. Установка не заняла много времени, и это время Валькирия молчала по простой и понятной причине. Зато сразу по подсоединении мои слуховые проходы плотно закупорили жалобы, нотации и обвинения во всевозможных грехах.
Я пребывал в полном отчаянии, проклинал свой авантюризм и все такое прочее, пока ноздри не уловили божественный запах жаркого. Оно, жаркое, немного меня примирило с этой ужасной личностью.
Тем временем Валькирия изволила рассматривать меня, от ее пристального взгляда стало не по себе.
Обнаружа силовые манипуляторы, капсула дождалась конца трапезы и бесцеремонно выдрала из рук тарелку:
— Ты только взгляни на себя как можно было дойти до такого уродского вида?
Пока я растерянно созерцал то, что доступно взгляду на себе, она переменила точку зрения:
— Нет уж, лучше молчи! Но помни, что теперь на борту есть дама, и она требует к Себе Элементарного Уважения! НАДЕЮСЬ, ТЫ НЕ ВОЗРАЖАЕШЬ?!!
Я старательно не возражал. Тогда меня усадили, намылили каким-то снадобьем, которое беспокойная машина походя изобрела, постригли и побрили, снабдили шортами из эластичной похожей на тонкую кожу ткани, заставили растопырить пальцы и выпустить когти, подвергли оные полировке после филигранной заточки. Все это промчалось как торнадо, и вид у меня, наверно, был после процедур столь же ошеломленный, как у несчастного, унесенного настоящим торнадо и оставшегося все же невредимым.
Меня покрутили в разные стороны, изрекли «Это уже на что-то похоже», потом потребовали навигационной информации. Чтобы перебросить данные побыстрей, я прибег к испытанному средству Кассама Счастливого — подключился нервной системой к инфотерминалу. Хотя это неприятно, но позволило переписать информацию в Валькирию без ее комментариев и другого нудежа.
Как только я отцепился от терминала, Валькирия, поворчав по инерции еще с минуту, наконец надолго оставила меня в покое, занявшись локацией отраженным лучом местной вселенной, а я облегченно выдохнул, перекусил с самым дрянным напитком из всего моего собрания — морским джином и снова завалился спать, пытаясь забыть про головную боль.
С этого дня прошло немало времени, прежде чем мы с моим кораблем привыкли друг к другу и научились ценить достоинства друг друга и еще больше времени понадобилось, чтобы научиться терпеть недостатки.
МАНИ
— Доброе утро, — хмуро стащили с постели манипуляторы капсулы теплого негодующего человека — меня, — Твоя Грязь, она которая от светила, третья?
Не сразу поняв, что речь идет о Терре, я сначала зарычал, но в визоре всю полусферу занял диск ночной стороны планеты, где мерцали огоньки. Этот мир явно был заражен жизнью.
— В любом случае делаем привал, — прошептал я. Откашлялся, прогоняя комок в горле, прибавил громкости:
— Предъявите звездное небо. Пожалуйста.
Капсула молча развернулась, а я вздохнул. Это не могло быть земным небом. Слишком много звезд. Густая каша какая-то. Я вздохнул и тут же увидел тающую надпись на терминале: «TERRIS?» На месте нее медленно, нерешительно высветилось: «INCOGNITA».
— Что, твоя версия названия?
— Твоя безграмотность. «Неизвестная», так оно читается, а постоянное название появится, когда я допрошу аборигена, — капсула сунула в руки кофе и резко пошла вниз.
— Куда мы едем? — с интересом оглядывая растущий на глазах мир, спросил я, — Где причалим?
Капсула немедленно отозвалась:
— Да уж не в самом худшем уголке этого варварского угла. Тебе это явно понравится. Дикари-с! Тут даже радио нет.
— Хотел бы я, чтоб культурность определялась так запросто.
— Хм, это что, самокритика?
— Но выбирать место будем вдвоем.
На визоре высветилось: «Защита», «высота 9.000.000 метров» и прочее в том же духе. Почти сразу же появилось и то, что я ждал с большим, чем сообщение о высоте полета, нетерпением: «Биология — совместимая».
Коротенькая строчка означала, что местные яблоки годятся в пищу и что вообще планета попалась исключительная.
На планету медленно наползал плюсовой терминатор. А попросту — наступало утро. Капсула скользила над еще спящими поселениями на юг. Я завтракал. Утренний прием пищи происходил в лучших традициях англиканских квакеров, то есть на меня ханжеским голосом изливали гной с желчью ведрами, и я глотал еду пополам с упреками, жалобами и укорами. Я желал бы жесткий бифштекс с кровью и хрустящей жареной картошечкой, но отсутствие нижней челюсти диктовало суп-пюре. Докончив о ним, с приятным оживлением обнаружил зависшую невдалеке добрую рюмку «Курвуазье» и ломтики лимона в блюдечке, чем занялся под несмолкаемое брюзжание: