— У меня отвратительный характер, скверные привычки.
— Я полюблю их, — сказала она, — Я попытаюсь.
— Я стану презирать тебя, морить голодом, избивать и вообще обходиться как с рабыней. Ты и теперь жаждешь остаться?
— Я вынесу и это.
— Знать бы еще, ради чего? — спросил я ее. Девушка промолчала.
— И все же? — поинтересовался я, — Я, знаешь ли, тоже любопытен. Иногда.
— Я… Я нуждаюсь… — промямлила она и снова замолчала.
— «Нуждаюсь»?! Тебе нужно еще золото? Сколько? Возьми и уходи, — предложил я в полной уверенности, что сейчас все прояснится.
Она дернулась как от удара хлыстом:
— Мне нужен ты, я люблю тебя!!!
— Не верю! — прорычал я, — Никогда более при мне не произноси этого слова!
— Но это правда, господин! — пискнула она, — Я полюбила…
— Не верю. Слово «любовь» — это одно из самых грязных ругательств, этой абстракцией всегда прикрывают куда более конкретные цели. Не смей его произносить, иначе я изуродую тебя, ясно? Сделаю тебя такой же чудовищно уродливой, каков сейчас сам! Хотя нет. Ты уверена, что любишь меня? Что ж, погляди! — сорвал повязку и вперился в ее глаза. Мани покачнулась, но продолжала, преодолевая ужас и отвращение, смотреть, не отводя в сторону и не закрывая глаз. И чем дольше она смотрела, тем меньше напряжения оставалось в ее фигуре. Прошло мнут пять, когда она судорожно вздохнула и переступив с ноги на ногу, попыталась даже улыбнуться:
— Теперь твое лицо не кажется таким ужасным… Эн Ди. Видишь, как быстро я привыкаю к нему? О чем ты задумался? Придумываешь новое наказание? Пожалуйста, прости меня. Или хотя бы намекни на причину своего гнева, я теряюсь в догадках!
— Хммм! Вторую неделю я не могу понять: если я захочу спать с тобой, так это будет наказание или милость?
Глаза Мани расширились:
— Не верю услыханному, повтори еще раз.
— Обойдешься. Я пошутил.
На щеках девушки засинели пятна. Точно как синяки от пощечин.
— Не могу понять — как могут в тебе лежать рядом благородство и холодная, изощренная жестокость?
— Не раскладывал по кучкам, вот как! Да, и вот еще что: если ты жаждешь рыдать, то делай это достаточно тихо, не собирая под двери всю прислугу заведения, как нынешней ночью, понятно?
— Теперь я понимаю, — прошептала она, — Прости меня.
— Боги простят. Ступай, женщина.
Мани низко поклонилась и плотно прикрыла за собой двери.
Сказать, что после этого я чувствовал себя паскудно — это ничего вообще не сказать. Беда в том, что я еще сильнее стал ее подозревать. Ведь любая женщина после такого унижения убежала бы на край света, как бы ни любила. Эта не убежала, а значит…
Вот в том-то и дело, что ничего не значит. Где грань? Нетути, господа.
И в пределах одной планетки все мы равные, и у каждого он свой. Что уж говорить про взаимопонимание существ не только разнопланетных, но и принадлежащих к разным видам разных биологий. Психополе тоже не абсолют.
К обеду она явилась в новом платье, ничем не давая повода вспомнить утреннюю экзекуцию. Разве только чаще стала говорить мне «ты», вот и вся разница. Словно так и надо мозги ей вправлять.
Отобедав, мы поехали кататься в заказанном экипаже и жизнь потекла своим чередом. Вот только подсознание теперь постоянно шептало: «она стала опасна». Я и не представлял тогда — насколько, а если бы мог представить, то бежал бы от нее без оглядки, но тогда и вся дальнейшая моя история стала бы совсем другой, и я нынешний, пишущий эти строки уже не был бы собою. И не было бы в моей жизни того горького счастья, которое не променяю на многие вечности сытого, бездумного существования…
Жизнь шла своим чередом — пролетали минуты, часы, дни. Мы отдыхали. Мы катались на катере Боу или в сухопутном экипаже, бродили по улочкам Тиара, заглядывали в лавочки, ели, пили и спали в свое удовольствие. Пару дней шли несильные дождики, и мы оставались дома. Мы окончательно перешли на «ты», отбросили лишние условности. Шел наш двадцатый день, и шел третий дождь ни улице Итива. Мани расположилась у окна с вазой сластей и древней рукописью, и читала, а я курил, слепо глядя в размытую дождем перспективу улицы и болтал со своим кораблем.
— Кстати, мог бы и заглянуть в меня. Тут есть кое-что занятное.
— Да? — лениво проворчал я, — Новое оружие? Стоит посмотреть?
— Разумеется, если ты еще стоишь на ногах, — проскрипела капсула.
— Я еще не такой хлипкий, чтобы после пары рюмок за полдня стать на четыре мосла! — рявкнул я, — И вообще, мне надоели эти постоянные щипки! За кого ты меня принимаешь, капсула?