Видно было, что мечи — парные. Эти старинные, но от того не менее грозные клинки, совсем не похожие на прочее оружие тянули к себе. Они, как две собаки, казалось, просяще заглядывают в глаза: «Возьми нас к себе!». Я с огромным сожалением положил в конце концов их на груду прочего разнообразного вооружения. Тхай бесконечно удивился:
— Но позвольте, уж если эти мечи кому и подходят, то только вам! — От обиды и непонимания он даже забыл свою утомительную любезность, — Я бы уступил их относительно недорого. Да ведь они словно для вас делались!
— Это оружие слишком хорошо, чтобы спокойно висеть на стене. Оно просится в дело, — сказал я, — А я вовсе не воин. Я, если на то пошло, больше охотник.
Тхай тяжело вздохнул и заговорил про древние женские украшения, но все же то и дело оглядывался на отделанные тусклым золотом старинные ножны. Впрочем, я тоже постоянно поглядывал на лежащие клинки, все еще ощущая на ладонях приятное прикосновение их рукоятей… Слишком стремительно я преодолел с подачи Майи границу между мальчишкой и мужчиной, чтобы успеть стать равнодушным к хорошему, пусть и жутко старомодному оружию.
Дальше я оглядывал стеллажи уже не так обстоятельно. Причудливые древности совсем перестали интересовать, когда я вдруг натолкнулся на НЕЧТО, остановившее меня внутренней созвучностью мечам, хотя я и не смог бы сказать, в чем оно, созвучие это самое, заключено. И тут я узнал эту вещь! Это было явно женское украшение, закрывающее шею, плечи и грудь, усыпанное камнями всех цветов радуги…
Я вздрогнул — именно его тогда видел я на Мани, на Тарии, когда дракон устроил то самое Шоу Теней. Я задумался. Получалось, что я должен взять это украшение и одеть на Мани, или же как раз наоборот, я не должен такого делать?
Я взял сокровище в руки, оно тихонько зазвенело подвесками, как колокольчиками, чистыми серебряными тонами.
— Что это? — спросил я, и тут же из меня вырвалось само собой, — Я бы взял его для…
— То есть как это «что»?! — от удивления Тхай потерял дар речи, он с минуту озадаченно пыхтел, пока я оглядывал позванивающее чудо.
— Я не верю, вы просто смеетесь надо мной! Неужели есть уголки на свете, где не знают, что это такое?!
Я холодно посмотрел на ювелира:
— Вы хотите сказать, что я лгу, заявляя, что не знаю? Ну а что вы знаете о свете, кроме своих древностей, уважаемый?
От обиды на щеках ювелира загорелись красные пятна. Я смягчил тон:
— Мне действительно неизвестна эта вещь, и я спрашиваю у вас: что за предмет у меня в руках, какова его история… А так же продадите ли вы ее мне для госпожи? Размер должен подойти.
Казалось, ювелира вот-вот посетит кондрашка, он побагровел, прохрипел:
— Простите, я сейчас вернусь! — и побежал пить воду. Кажется, я не знал чего-то «основополагающего» для тхерранина. И оно было связано с этой вещью, не то святыней, не то проклятием. Иначе бы Ткан не распсиховался до такой степени, что ему пришлось выпивать полкувшина воды, чтобы успокоиться. Что что ж такое уперли его молодчики?
И — тоже странность — почему это Мани, столь подкованная в легендах, ни звуком не упомянула об украшении, как видно, известном даже детям, единственном в своем роде?! Странно… У меня и раньше бывало ощущение, что она молчит как рыба о самых интересных страницах истории своего мира и вовсе не потому, что не знает. Я нахмурился и мрачно подумал — может быть, она оттого и молчит, что знает уж слишком хорошо? И ее тайна соприкасается с тайнами этих вещей?
Тогда я был очень близок к правде, но хмыкнул и отмахнулся от угрюмых догадок: «-Плевать! Дел у меня других нет, кроме как раскапывать их вшивые секреты. В любом случае я смотаюсь отсюда не позднее завтрашней полуночи. Этот отдых слишком затянулся».
Мне было умеренно тревожно, но форсировать отбытие я не видел причин. Тем временем вернулся слегка пришедший в себя Тхай. Покачивая головой, потрясенный антиквар разъяснил, что я безо всякого должного почтения держу в конечностях Великую Тронную Реликвию Империи Ра, так называемую магическую Гривну Первой — из — Великих, императрицы Ра-Гри, охраняемую, по преданию, древним Ее духом и изредка убивающим для разнообразия святотатцев, посягающих коснуться этой драгоценности.
— Видимо, дух сейчас отдыхает от трудов праведных, — пожал я плечами, поглаживая камни Гривны, — Так что самое время продать вещицу. А много он укокошил этих несчастных? Сто, двести?