Если не ошибаюсь, песню исполнял Лев Лещенко.
пел Лев Лещенко.
пел Лев Лещенко.
Анна Сергеевна сидела в моей комнате за письменным столом, подперев руку сухим кулачком. Рядом с ней стоял наш проигрыватель «Юность», и игла с шипением царапала черный диск.
В глазах у Анны Сергеевны была тоска.
Чтобы не мешать ей, я тихо вышел из комнаты.
За моей спиной раздался мелкий высокий голос. Анна Сергеевна подпевала Льву Лещенко.
пели Анна Сергеевна и Лев Лещенко, —
Этот момент истины настолько меня потряс, что я немедленно попросил маму купить березового сока. Мама довольно скоро принесла литровую банку. Сок оказался безвкусным и бесцветным. Я отпил немножко и строго спросил маму, что же она теперь думает про Анну Сергеевну.
– А что я думаю? – удивилась мама. – Ничего не думаю.
– А правда, что она жила в Крыму? И вообще кто она – графиня? Княгиня? Дочь белого офицера? – не унимался я.
– Да не знаю я! – вдруг почему-то рассердилась мама. – Ее не поймешь! Что-то она мне говорила про Джанкой, это такой город. Красные наступали, белые отступали. Откуда я знаю…
Мне показалось, что мама что-то от меня скрывает.
– А сколько ей было лет? – спросил я.
– Как Мишке. Ничего она не помнит. И вообще, отстань от меня. Не нравится мне твоя Анна Сергеевна, – вдруг призналась мама и внимательно на меня посмотрела.
Мама терпела до тех пор, пока Анна Сергеевна не стала уходить каждый день ровно в пять.
Я ее воспитанию уже не поддавался, Мишка еще не поддавался – и, наверное, она вдруг вспомнила, что они с мамой договаривались об окончании рабочего дня ровно в пять вечера. Хотя в принципе мама никак не могла успеть раньше четверти шестого. Тем более что по дороге с работы она еще «заскакивала в магазин» и что-то успевала еще купить «на вечер и на утро». Но для Анны Сергеевны это уже не было решающим аргументом.
– Уговор дороже денег, – важно произносила она, застегивая аккуратно пуговицы на пальто. – Не можешь выполнить – не договаривайся. Учти это на будущее. До свиданья, Лева.
– А где Анна Сергеевна? – спрашивала мама первые несколько раз, когда не заставала ее дома.
– Ушла, – говорил я, стараясь ничем не подвести Мишкину няньку и никак не комментировать ее отсутствия.
– Понятно, – загадочно говорила мама, и на лицо ее набегала легкая прозрачная тучка.
С каждым разом эта легкая тучка становилась все тяжелее. И однажды мама не выдержала.
– А где Анна Сергеевна? – спросила она меня в очередной раз. Но уже с некоторым нажимом.
– Ушла! В пять вечера! – сказал я.
– Но я же просила! – вдруг гневно сказала мама. – Я же ее просила подождать! Я же должна ей была объяснить, что-то передать, что-то оставить… Нет, это бред какой-то, а не нянька!
Странно было мне слышать этот мамин монолог. Ни радости, ни облегчения я почему-то уже не испытывал.
А в голове отчетливо зазвучал до боли знакомый мотив:
пел я сам, без всякого сопровождения, про себя.
Вечером мама о чем-то долго шепталась с папой, а когда настала пора платить Анне Сергеевне очередные сколько-то рублей, мама твердо сказала:
– Анна Сергеевна, извините, но это в последний раз.
Анна Сергеевна стояла молча и ждала объяснений.
– Мы больше не можем… У нас изменились планы…
– Вы обязаны были заранее меня предупредить! – сухо, отчеканив каждое слово, сказала Анна Сергеевна. Она аккуратно застегнула пальто на все пуговицы и хлопнула дверью – негромко, но отчетливо.
Когда она уходила, я вдруг вспомнил все, что пропускал мимо ушей – все, что между прочим и невзначай говорила мама об Анне Сергеевне. О том, что она бездетная, несчастливая, божий одуванчик, дворянское гнездо и вечная приживалка.
И мне наконец стало ее жалко.
Но я промолчал.
То, что Анна Сергеевна живьем, по-настоящему видела белых, дворян, дореволюционных чиновников, то есть людей явно непростых – признаться, поразило мое воображение.
После ее ухода я иногда представлял себе огромный сад с белыми наливными яблоками, степь, по которой скачут какие-то там отряды, переполненные поезда, в которых едут вконец измученные гражданской войной непростые люди с детьми и няньками – чтобы на пароходах переплывать Черное море.