Двери Краснопресненского универмага вновь медленно и неохотно распахнулись передо мной, и я сразу очутился в ужасном людском водовороте.
Водоворот взял меня и тихо-тихо потащил к неизвестному мне месту. Я не сопротивлялся. Я сразу понял, что очутился в центре главных событий. И точно. Возбужденные локти, плечи и животы теснили меня все глубже и глубже в центр этих самых событий.
– Чешский хрусталь выкинули! – крикнул кто-то позади меня. Я с ужасом представил себе, как небритые рабочие выкидывают на заднем дворе деревянные ящики с битым чешским хрусталем. Но тут же понял свою ошибку. Сквозь шуршащие женские плащи и крепкие мужские спины я вдруг увидел, как что-то ярко и необычно блеснуло впереди, каким-то синим цветом с глубокой красной жилкой внутри неизвестного мне сосуда.
Понятное дело, это и был чешский хрусталь, который «выкинули», то есть поставили на прилавок для продажи.
– Видите, как играет? – возбужденно сказал чей-то голос над моей головой.
– Не говорите. Просто вообще.
Хотя я ничего не понял из этого разговора, общий его смысл был мне понятен. Вдруг тот человек, который говорил над моей головой, стал лихорадочно рыться по карманам и вытащил, к моему ужасу, толстую пачку денег, которую тут же стал пересчитывать прямо перед моим носом.
– Люся! Иди сюда! – заорал над моей головой его голос, и я совершенно машинально обнаружил, что денег у него было ровно двести пятнадцать рублей.
Но постепенно толпа стала рассасываться. Выяснилось вдруг, что все хотели просто так, совсем немного полюбоваться на это чудо природы, а деньги были далеко не у всех. Небольшая очередь, тем не менее, успела образоваться, я немного потоптался в ее хвосте. Посмотрел на толстый, уверенный в себе хрусталь, по которому продавец щелкал простым карандашом и давал всем послушать, и пошел себе дальше.
И тут я понял, что оказался в отделе игрушек. «Что ж это за магазин такой! – опять изумился я про себя. – Какие-то копи царя Соломона!»
Я быстро осмотрел все виды вооружений и транспорта, представленные в этом отделе, и вдруг наткнулся взглядом на настоящую немецкую железную дорогу!
Такая дорога, конечно, уже встречалась на моем жизненном пути – в застекленной витрине большого «Детского мира» на площади Дзержинского. Но там я даже и думать не смел, чтобы ее трогать, щупать и смотреть – столько там всегда толпилось народа и такая там была нервная атмосфера. Здесь же атмосферы не было никакой, и народа тоже было немного.
– А у меня таких вагончиков знаешь сколько? – вдруг очутился рядом со мной маленький толстый мальчик, который, как и я, был почему-то без родителей.
Я не ответил, и тогда он решил окончательно добить меня, случайного встречного:
– Сто штук! Мне дедушка из-за границы привез!
Разговаривать мне с ним совершенно не хотелось, но и терпеть такую наглую похвальбу я тоже не мог.
– Сейчас как дам по башке, полетишь на горшке, – произнес я лениво и отошел на всякий случай подальше от этого странного типа.
Мальчик неожиданно заплакал. Он ревел все громче и громче, уже в полный голос, пока наконец к нему не подошла его мама. Она стала утешать своего бесценного мальчика, а я вдруг почувствовал, что тоже давно и безнадежно хочу увидеть свою несчастную мать, запертую в женском туалете вместе с моей курткой.
Медленными усталыми шагами я начал подниматься по уже надоевшей мне лестнице. И сразу в пролете между первым и вторым этажом увидел маму с той самой теткой. Черты лица у тетки были по-прежнему как бы добрые, но уже слегка озверевшие от поисков.
– Ты что делаешь? – накинулась на меня тетка. – А? Мать уже с ног сбилась, уже милицию хотела вызвать (тут она опасливо покосилась на маму). Я ж вам говорю, женщина: не надо, он где-то здесь, здесь он, голубчик!
Я бы, наверное, еще долго слушал этот бессмысленный монолог, если бы в этот момент мама вдруг не размахнулась и не ударила меня по затылку.
– Лева, – сказала она, каким-то странным голосом, сквозь слезы, – никогда не смей уходить с того места, на котором я тебя оставила. Если, конечно, хочешь, чтобы я умерла от разрыва сердца – тогда уходи… Я уже и по радио тебя объявляла, и по лестнице десять раз поднялась и спустилась. Я тебя по всему универмагу ищу! А ты где был?
Я попытался объяснить маме, где я был. Но язык слушался меня плохо. Вернее, не слушался совсем.
Я хотел сказать, как давно тут хожу в полном одиночестве, всеми оставленный и забытый, и что меня надо в такой ситуации, очевидно, не бить, а жалеть. Но сказать этого почему-то не смог. Я открывал рот и молчал, а мама с доброй феей в некотором обалдении смотрели на меня, как будто не зная, что же делать теперь с таким внезапно онемевшим человеком.