«Наследник истинного человека мог изувечить её разум, подчинить себе, – недовольно прорычал Балор, приблизившись к Элину. – Отдайте его мне, и я достану из его головы ответы на все вопросы!»
«Грубый подход идёт после подхода изящного, Балор. И ты это знаешь, не так ли?»
Гигант недовольно оскалился, поднял руку и махнул ею с такой силой, что перерождённого обдало волной воздуха.
«Пусть будет по-твоему. Но если ты не справишься, мои темницы всегда готовы принять особого гостя!»
Демонический зверь развернулся и направился к массивной двери, совершенно не чувствуя на своей спине насмешливого взгляда Элина. Человек, демон – всё едино, когда дело доходит до допроса. Сначала запугать, а после предложить добровольное сотрудничество с какими-то преимуществами.
«За мной, Давор!»
«Да, мой лорд!»
Слабый на фоне абсолютов симбионт послушно засеменил следом за своим покровителем, пока не скрылся за захлопнувшимися дверьми. А буквально мгновением позже брови Элина взметнулись вверх: он отчётливо ощутил, как оборвались две жизни. И, судя по всему, погибли пленивший перерождённого симбионт и неудачник, оказавшийся на страже не в то время и не в том месте.
«Вижу, подчинённые вам не очень-то и нужны?» – спросил экс-асболют, подняв взгляд на внимательно следившую за его реакцией волчицу.
«Даже если ты лишился сил и памяти, Марагос, твоя наглость всё ещё идёт вровень с дерзостью. – Её голос оставался таким же мягким и приятным, но теплоты в нём больше не было. – По крайней мере, свою чувствительность ты не утратил, что открывает перед нами огромные перспективы».
«Я говорил уже не раз и скажу вновь: я не Марагос и прежде никогда не слышал этого имени».
Кем бы ни был предыдущий хозяин шлема и Эриды (а к такому выводу Элин пришёл, обмозговывая слова симбионта в редкие часы бодрствования), но всем этим абсолютам он явно оттоптал всё, что можно было оттоптать. Ненависть, ими источаемая, ощущалась почти физически, и о самой змейке они до сих пор даже не побеспокоились. Значит, она им не слишком важна, и пленение с ней не связано. Это ещё один аргумент, который можно использовать для избавления Эриды от гложущего её чувства вины.
«Забавно. В такой ситуации я забочусь о ком угодно, но не о себе… Это ли называется безысходностью, подкреплённой стремлением сделать хоть что-то?»
«Но ты подчинил себе Эриду и обрёл шлем. Обычный человек на это не способен. Как ты себя называешь, анимус?»
«Безымянный».
«Безымянный? Пусть так. Я не буду ходить вокруг да около. Нам интересно содержимое твоей головы, и мы до него в любом случае доберёмся. Перед тобой есть выбор: открыться нам добровольно и сохранить рассудок до самого конца или… – Недвусмысленно замолчав, волчица клацнула челюстями, и поток анимы смёл с перерождённого всякие ограничения. – Вдохни полной грудью и подумай, человек. Хочешь ли ты умереть, утопая в ужасе и боли, или предпочтёшь существовать в комфорте, чтобы однажды уснуть и просто не проснуться?»
«Если оба варианта предполагают смерть, то выбирать из них я не буду вовсе».
«Ты сделал свой выбор. – Волчица сделала шаг вперёд, и Элина практически вдавило в землю. Быть может, в нормальном состоянии он бы и смог хоть как-то сопротивляться, но ослабленное тело и давно не использовавшиеся каналы не позволяли даже поднять головы. – Медб, можешь обрадовать Балора: с сего дня наш пленник будет на его попечении».
Не имея сил и дальше удерживать себя в сознании, Элин опустил веки и тут же отключился, распластавшись на полу. И сожалел он лишь о том, что они не предложили Эриде помощь, как будто считая её своим врагом…
Глава 48
Посреди пожухлой, но всё ещё живой степи стояла чёрная, местами невзрачная беседка, над которой возвышалась совершенно неуместная здесь вишня. Ветвистое, цветущее, осыпающее округу яркими розовыми лепестками дерево уже очень давно стало неотъемлемой частью пейзажа. Пейзажа, что был одной из немногих отдушин в жизни обитателей этого места.
Безграничный небосвод со своими, днём невидимыми, звёздами, далёкие стены величественного Китежа, широкая, бурная и неестественно красивая река, выглядывающие из-за линии горизонта заснеженные вершины горного хребта – каждый элемент внутреннего мира был якорем, за который отчаянно цеплялись пленники вот уже много лет.