В присутствии родителей и сестры половинка не выделывалась, как при гаишниках. Конечно, больше не надевала платье в духе уборщицы-пенсионерки тёти Клавы, для семейной встречи выбрала пёстрый лёгкий сарафан с голыми плечами и на бретельках, волосы уложила в «деловой» хвост. То есть половина орудий зачехлена, остались только для салютации. Чтоб у моих не возникло чувства, будто женат на замарашке и только из-за денег.
Мои харьковчане в Минск приехали впервые, была суббота, Марина, сидевшая за рулём, развернулась на Привокзальной площади и проехала в «ворота Минска», две монументальные башни сталинской постройки, при этом беспрестанно щебетала, взяв на себя кроме водительской функцию гида. Как я понял ещё во время экскурсии с Лизой, послевоенная реконструкция центральной части города началась в конце 1940-х и действительно выдержана в стиле сталинского ампира, узнаваемого и в Москве, и в Харькове. Но стоило проехать улицу Республиканскую и миновать мост через железную дорогу, по обеим сторонам потянулось уныние: отдельные хрущёвские пятиэтажки, огромные кварталы нищего с виду частного сектора, пустыри, заброшенные стройки… Почему-то за них пока никто не взялся. А дальше, после Кальварийского кладбища, лежал проспект Пушкина, застроенный при новой власти и куда более цивильный.
Прижав машину к бордюру около родительского подъезда, даже не ударив колесом (бывает всякое), Марина метнулась домой — звать своих.
— Я так боялась… — призналась мама. — Конечно, Мариночка водит хорошо, но если вдруг авария? Машина, наверно, такая дорогая…
— Машина принадлежит МАЗу и проходит всесторонние испытания. А в число испытаний может входить краш-тест, — понимая, что её не убедил, подлил масла в огонь: — Вот Машка получит водительские права, тогда и правда — бойся!
Сестрица достала меня пятернёй с заднего сидения и ущипнула.
Тем временем спустились тесть и мамадорогая. Мои высыпали наружу, принялись знакомиться.
— Франц Львович Рудельман, — представился отставной прокурор и ойкнул от медвежьего рукопожатия офицера из автомобильных войск.
— Вас пятеро в одной… Никто не хочет к нам пересесть? — обеспокоилась Анна Викентьевна, на что Марина не без гордости заявила, что «березина» просторнее их «москвича».
Тронулись. Белая машина тестя маячила впереди, мы отправились на дачу к Рудельманам. Они купили её в Крыжовке, километров 20 от кольцевой, в очень старом садоводстве 1950-х годов, когда желающим нарезали царские 6 соток. Теперь в товариществах дают не больше четвёрки, рассказала Марина. Вообще, ограничений масса. Нельзя ставить капитальный дом, а только каркасно-дощатый одноэтажный, максимум — с мансардой. Не полагаются двойные рамы. Нельзя выкопать себе колодец на участке, самообеспечившись водой, а также снабдить себя электроэнергией на круглый год. Ещё с 1950-х годов заведено: дача ни в коем случае не имеет права стать местом всесезонного проживания и подобием фермерского хозяйства, у советского человека — одно жильё, максимум одно авто на семью. Иначе «всё, что накоплено непосильным трудом» рассматривается как нескромность и грозит неприятностями.
— У нас — не лучше, — согласился папа. — Некоторые выстроили себе настоящие дворцы под Харьковом. Если частный дом — сооружай себе что хочешь, только храни чеки на приобретение материалов. А если государство выделило квартиру — стоп, машина, полный назад. Разве это справедливо?
— Откажись от квартиры. Хочешь, с каждого ралли буду отстёгивать на постройку дома?
— Нет-нет, не нужно никаких ралли! — разволновалась мама. — У тебя после Умани, поди, всё ещё болит? Мариночка, солнышко, как же ты его отпускаешь?
— Не отпускаю. Сама езжу с ним. Вот, в Астрахани были. В сентябре Варшава-София. Не волнуйтесь, он теперь в грузовике — как в танке. Легковые считаем пройденным этапом.
— Но, дорогая. А как поставим на «березину» шестёрку в два с половиной литра? Неужто ты воспротивишься попробовать?
Её мнение знал, но интересна реакция.