— Решка!
Петрович на радостях, не сдержал эмоций. Первым же делом он подошел к своей женщине и крепко обхватив за талию, он смачно чмокнул ее в губы. Ираида ойкнула и кокетливо подняла плечи, фальшиво недоумевая и фыркая. Но губы свои, далеко от него, не прятала. Облокотившись мощной грудью на плечо своего мужчины, она молча ожидала развязки этой сцены.
Алексеев молчал. Осознавая туманную и возможно, фатальную участь его “решки” он неторопливо побрел к лифту. Только сейчас, он наконец, вспомнил про пакет с пирожками, что все это время, держал в руках.
— Здесь, пирожки с горохом. Гера с Диной, привет вам передавали…
Но Петрович уже не слушал его. Мысленно он начертил в сознании линию “до” и “после” жребия. Тот факт, что ему не “поджарят мозги” сделал его очень счастливым. Свое “спасение” он объяснял, исключительно, участием в качестве “перста судьбы” его возлюбленной. Поэтому, не отходя от Ираиды ни на шаг, он ответил аспиранту, самым добродушным тоном:
— Оставь себе. Ешь, набирайся сил. Я тебя не тороплю. Как будешь готов…
Алексеев мрачно кивнул ему в ответ и попрощавшись, вошел в кабину лифта.
Очутившись на улице аспирант почувствовал легкую тошноту и дрожание в ногах. В его руке был полный пакет пирожков, но впервые еда не вызывала в нем радости.
Однако, немного придя в себя, жребий, что выпал ему, теперь, казался справедливым. Он нелюдимый, холостой, бездетный и с сегодняшнего дня еще и бездомный… Возможно, смысл его жизни и заключается в том, чтобы всего себя отдать науке. Мысль эта вернула ему аппетит, но вкус остывших пирожков, был с привкусом горечи. Он был один.
Идти сейчас, ему и правда было некуда. Ни Петровичу с Ираидой, ни Герасимовым он так и не решился сказать, что мать выставила из дома. Ныть об этом, показалось ему неуместным.
Жаль, что НИИ прикрыли. Раньше он частенько оставался на работе с ночевкой. Обычно, он устраивался в актовом зале. Сдвинул бы, как раньше, пару стульев и безмятежно проспал бы, часов пять.
Ноги сами привели его к зданию института. Помещение его прошлой работы стояло неосвещенным и выглядело пустым.
Поднявшись в актовый зал он осветил комнату, чиркнув спичкой. Холодно. Повсюду пыль и мусор. Стульев не было. Растащили. Зато остался старый стол с облупившейся краской и шкафы с плакатами.
Алексеев пытался найти в ящиках что-либо подходящее в качестве покрывала.
Все что он нашел — это пару плакатов, политическую карту мира и пыльный красный флаг с приветственной речью комсомольцам.
Рулонами желтого ватмана с пожелтевшими графиками, он накрыл пыльный стол. Затем, не без труда он водрузил свою стокилограммовую тушу на скрипучую поверхность стола.
Кроссовки снимать не стал. Прямо так в них и лег. Завернулся в красное знамя аки товарищ Че. Прикрывшись сверху картой, он подогнул ее края, чтобы не съезжала.
"Тепло."
Закрыв глаза он вспоминал события этого долгого дня, что мелькали у него в сознании. Лежа так, завернувшись в знамя, он чувствовал себя философом, отвергнутым обществом. Революционером, ищущим истину там, где ее никто не ищет…
Сложив руки на груди, Никита сейчас думал не об их изобретении и не об утреннем приводе в полицию. Нет.
Вера. Та улыбчивая, зеленоглазая девчонка с каре из крутой тачки, была сейчас в его мыслях. Прикосновения ее рук, до сих пор будоражит его воображение.
“Интересно, а вот если и правда нобелевку получу... Приоденусь, там... Квартиру куплю в центре. Тогда, может даже, позову ее на свидание… А вдруг, согласится?”
Мысль эта, приятным теплом разлилась по его груди. На этой приятной фантазии он уже был готов погрузиться в сон. Но внезапный, яркий луч света, заставил его открыть глаза.
Алексеев поднял голову, моргая глазами. Он уже привык к темноте и свет фонаря ослепил его. Но свет этот, погас так же внезапно, как и появился. Зато, включился общий свет.
Никита услышал чей-то негромкий голос, что шел от темного силуэта у двери.
— А я обход делаю и слышу, словно мыши скребутся. Дай, думаю, наверху проверю…
Присмотревшись к тому кто это все говорит, Алексеев узнал его. Семеныч — институтский вахтер. Много лет он проработал на проходной в их НИИ. Видимо, устроился сторожем, после закрытия. Старик, был не злой. Может он не сдаст его в полицию, если Никита сам уйдет?
Алексеев приподнялся и сел. Кивнул сторожу, здороваясь. Тот узнал его и затараторил, растерянно похлопывая руками после каждой фразы:
— Никита Александрович! Да что же вы так, легли то! Зачем? Что бы так с людьми образованными обходились… Не по людски это. Нет-нет, не будете вы у меня так, среди вот этого всего…