Мать Алексеева театрально вздохнула. Вызвав благоговейный ропот в рядах сочувствующих.
— Так вот, как только СИЕ случится, ты отвечаешь за моего малыша — за Римушку. Твоя роль следить за ним и оберегать его…
Ее голос на секунду дрогнул.
— А так же…
Произнесла она и ее голос вернул себе прежнюю сталь:
— Сохрани мои книжные подписки. Одних только энциклопедий в переводе Васюковского у меня 18 томов. Ну и прочее, включая чехословацкий кофейный сервиз и мою “богемию” что Юра, брат покойный, привез из Югославии…
Мать Алексеева ткнула в затылок сына, холодным указательным пальцем. Потому что он совершенно не слушал ее, увлеченно разглядывая надписи на венках.
— Так вот… Пока ты будешь в пути, Зиночка, присмотрит за моим роднулечкой… но у Зины, стенокардия, она не может ждать вечно!
— У меня аритмия.
Мать равнодушно закивала ей, отодвигая “сердечницу” за спину, продолжая отчитывая сына:
— Надеюсь, в следующий раз, ты соизволишь явиться вовремя! Здесь, список твоих дел, список документов. А также, диета Римушки. Повтори вслух. Я проверю, все ли ты помнишь!
Алексеев покачав головой опустил лицо вниз и засмеялся. Смеялся все громче, сильнее распаляясь. Настолько увлекся, что и не заметил, как облокотился на одного из соседей, рыдая от смеха. Того самого Саввича, что должен был снять дверь…
Вытерев мокрые от слез глаза Алексеев с удовольствием выдохнул. Затем, произнес:
— Уважаемые, вы чокнулись, тут все?!
Впервые, не дожидаясь реакции матери, он повернулся к ней спиной и вышел из своей бывшей квартиры, точно зная, что больше не вернется.
Неторопливо ступая, пребывая в легкой прострации, Никита делал шаг за шагом по ступеням вниз.
Даже свежий весенний ветер, что пахнул на него и близко не имел той легкости, что переполняла его душу в тот момент.
Спустя час на этом самом месте показался тот, кому о душевной легкости, точно ничего не было известно.
Черный хозяин, опершись на трость, прохаживался взад-вперед возле старого дома Алексеева. Делая разворот, он намеренно проходил сквозь бледную тень Петруши, то и дело наступая на него. Из чего слуга сделал неутешительный вывод, что хозяин не простил его. И не в настроении вернуть ему прежнюю форму.
Лишившись накануне, своего любимчика, Черный едва терпел присутствие унылого помощника. Что, даже в эфемерном виде, раздражал его. За восемь веков, этот занудный раболепец, ему приелся… Увы. Времени, искать менее нервирующего, не было…
Очерчивая тростью знаки, в молодой зеленой траве и оставляя после касания почерневший след и голую землю, он проговаривал вслух:
— Мать. Ты должен был начать с нее... Человеческая натура. Сын может оставить дом, семью и работу, но он вернется к матери.
Черный вошел в парадную, игнорируя тень Петруши, что уныло следовала за ним.
Поднявшись на нужный этаж, они застали несколько человек у запертой двери квартиры. Десяток дешевых, пластиковых венков с траурными лентами, что стояли вдоль стены, дали повод для размышлений.
Надпись “Самой любимой матери от безутешного сына” поставила точку в этих думах.
Черный повернул голову в сторону тени Петруши, эфемерный хвост которой, попытался ускользнуть. Словно наколотая его взглядом, тень замерла и вернувшись, съежилась у ковбойского сапога хозяина, жалобно постанывая и прося пощады.
Внезапно, к темнейшему обратился один из людей.
— Конкурент! Ты опоздал. Моя фирма ее хоронить будет. Тебя не звали! Учти, мне лучше дорогу не переходить. Я, достаточно давно в бизнесе. Поверь, на таких делах, собаку съел...
— Ну я-то в загробных делах, подольше вашего. Настолько, что не только собак, даже от человечины меня не тошнит уже…
Черный заметил женщину, что вышла из квартиры Алексеевых, в черном платке.
— Не подскажите, а сын ее, здесь?
— Час назад ушел. Лучше бы и не приходил. Одно расстройство и разочарование для такой женщины...
Слова эти прозвучали в никуда. Черный уже спускался вниз.
— Петруша, мне нужна тишина. Желательно гробовая. Я сыт очередным проколом. Если сейчас, хоть муха зажужжит, клянусь, испепелю весь этот дом до основания, вместе с тобой.
— Вот он, Жанна Эрастовна! Я его еще с улицы заметил! Ходит, высматривает тварь черножопая. Наводчик, точно! Ворье…
Гундосый голос, что произнес эту фразу был настолько премерзким, что даже темнейшему стало любопытно, кто посмел его задержать.
Обернувшись, он увидел перед собой пожилую толстуху в стеганом халате. Ее волосы похожие на жухлую траву цвета переваренной свеклы, наэлектризовано торчали во все стороны. Однако удивительным было то, как она умудрялась говорить, не открывая рта.