***эпиграф вежливо позаимствован из песни К. Е. Кинчева “Жизнь струны"
Глава 11. И...
Алексеев заговорил. Петрович не сдерживает порывов. Ираида ищет платье. Вера прячется в тени сомнений. Живая еда и мертвые души
— Ну что? — осторожно спросила Ираида, глядя на полную тарелку супа в руке Петровича.
— Не ест.
— Может, снова, капельницу?
— Головой думай, прежде чем языком брякать. У него сто кило веса. Он же не может, блять, всю жизнь на физрастворе жить! — резко ответил ей Петрович, распаляясь от внезапно нахлынувшего, но уже ожидаемого, очередного приступа гнева.
Совершенно измотанный и обессиленный от стресса, ученый еле держался на ногах. Он не спал нормально последние дня три-четыре. Может неделю или больше. Никто не считал.
Тот ад, что начался в местном ДК, закончился не для всех.
Для самого Бывшего Арсения Петровича, Ираиды Гусевой — его женщины, Никиты Алексеева и его девушки — Веры Русовой, все только начиналось…
“…Не имея четких представлений о том, к чему это может привести — вопреки логике и смыслу, тем не менее, они испытали силу “умного” аппарата на себе.
Пребывая в эгоцентричном вакууме своих тщеславных ожиданий, что присуще многим переоцененным умам, еще меньше, они думали о тех, кого их поступок затронет. Тех, кто по несчастливой случайности или безумию, имел глупость связать свою судьбу с жизнью этих двух самонадеянных… тупиц…”
Черный замолчал и сделал паузу, подбирая более утонченное и хлесткое словно, вместо “тупиц”.
Эта заминка, дала возможность его вынужденной “коллеге”, Серафиме, наконец-то вставить слово:
— Нет. Последние фразы — удаляю. Нам доверено вести дневник исхода этих событий. И этот вывод, явно попахивает личным отношением.
Черный прикрыл нос сложенной вдвое перчаткой и отодвигая тростью очередное упавшее у его ног белое перо, поморщился.
— Я бы сказал кем именно попахивает здесь, но в силу моего возраста и усталости, после “сама знаешь чего”, промолчу. Хотя, я был бы благодарен, если бы ты не ерзала каждый раз этими своими… крыльями. У меня, знаешь ли терпение не железное. Я устал смахивать эту твою райскую, перьевую пыль, что напомню для меня смертельно опасна, с моей обуви…
— Я в таком же “восторге” от этого сотрудничества как и ты. Но закон гармонии всего сущего основанный на балансе Света и Тьмы, не оставил нам выбора. Теперь, когда мы отстранены, дневник исхода, как тебе прекрасно известно, должны вести обе стороны. И… поверь, нет настолько отдаленной точки за пределами наблюдаемой вселенной откуда бы я не слышала разящий аромат вашей братии. Пока я не испепелила кресло под тобой, заткни свой рот этой перчаткой и продолжай писать…
…
Итак…
“... В попытках привести в чувство своего молодого коллегу прошла большая часть всех этих дней. Оставшееся время усталый ученый потратил на обдумывание того, какой именно срок тюремного заключения ему дадут, когда узнают об их эксперименте и как скоро это произойдет.
Действуя в интересах всего человечества и может, самую малость, ради “нобелевки” наши ученые и не думали, что совершают нечто противозаконное. Даже после случившегося Петрович не сам пришел к мысли о карающей Фемиде.
Все Ираида.
Обнаружив его в ДК, тем самым злополучным вечером, рядом с невменяемым Алексеевым, она первая сказала это:
— Тебя посадят. Ты чертов идиот, что не сказал мне. Я бы выбила эту дурь из твоей тупой башки. Доигрались? Это же уголовка. С этого, блаженного, уже ничего не спросишь… Ты что думал, это шутки? УК РФ статья 118, неумышленное причинение вреда другому человеку… Это же твой дурацкий прибор сделал из него овощ… Если не ошибаюсь, впаяют лет пять, не меньше… Пять лет тюрьмы! Судимость — это клеймо навсегда. Я, тебя ждать не буду!
Петрович, все это время просидевший рядом с Никитой, сдерживая суицидальные порывы, внезапно ударил кулаком о деревянный настил пола.
Удар был такой силы, что гул от него, пошел по всему зданию.
Он встал, выпрямившись во весь рост и повернувшись к ней, вытер слезы, что непроизвольно, текли все это время из его глаз.
Но не сейчас.
Сейчас, его лицо было бледным и перекошенным от злости и гнева. Ярости, что горячей, непреодолимой, сладкой и неудержимой волной сносила в его сознании железобетонные барьеры воспитания, что были установлены поколениями академиков в его роду.
Он прикрыл глаза и покачав головой с выражением крайней степени неуважения, насмешки и нетерпения, окинул взглядом свою толстокожую во всех смыслах, подругу.
Сплюнув на пол с недоброй усмешкой, он протянул в ее сторону руку. И все в этом жесте было полно презрительного недоумения: