— Жду. Мою Веру.
…
А где-то за городом, в заснеженном парке, Марья Филипповна, вернее, воительница небесной инквизиции, что ненадолго одолжила тело усопшей старушки, с олимпийской скоростью шла вдоль замерзшей реки. Подойдя к берегу она присела на камень и напряженно вглядываясь в застывшую поверхность реки, ожидала кого-то. Никто видимый так и не появился, что не помешало ей удовлетворенно кивнуть головой и приветствовать прибывшего. Тот кого она ожидала, не опоздал.
Более внимательный, заметил бы странного вида пар, что шел ото льда, прямо к ее ногам. Минуту спустя лед у берега треснул и расколовшись на мелкие части, выплеснул на поверхность темную жидкость, бурлящую словно суп. Марья Филипповна удовлетворенно кивнула.
— Не будем терять время. Не сомневаюсь, что этот диалог так же неприятен вам, как и мне.
После этой фразы на мрачной поверхности беспокойной воды возник “костюм” одного из слуг Темнейшего, что так нелепо и безвозвратно канул в воду много недель назад.
Сейчас, “костюм” наполняла темная сущность, пусть и невидимая, но определенно здесь присутствующая. Легкое колебание на глади воды делало его похожим на спрута, пока шевеля своими рукавами-щупальцами, он подплывал ближе.
С нетерпением теребя пуговицы на желтой кофте, Марья Филипповна продолжила говорить.
— В сложившихся обстоятельствах, нарушить правила не самое страшное, мы…— она на секунду замешкалась и после произнесла чуть тише — мы должны уничтожить зарвавшегося ублюдка, возомнившего о себе…
Ее речь прервал посланник тьмы, говоря на языке недоступном смертным. Старушка согласно закивала, с силой сжав пальцы.
— Темнейший не отдаст Серафину, он лучше других знает, что ее ждет в Забвении. Пришло время действовать и быстро, пока фокусы этого смертного не одурачили остальных… Пора вмешаться. ВСЕМ.
Старушка внимательно вслушивалась в то, что ей отвечала темная вода. Покачивая головой из стороны в сторону, словно старая черепаха, она изредка спорила. Но чем дольше они говорили, тем больше согласия было между ними. Под конец разговора она лишь слушала, не прерывая собеседника, отчего ее пристальный взгляд не по человечески остекленел, став пугающе холодным.
…
В то время, когда существующий мир катился в хаос, Арсений Петрович Бывших отдыхал после сытного обеда, сидя в любимом кресле. Сжимая в руках обложку старой, хлипкой книжонки добытой в недрах шкафов его тещи, он с упоением читал. Роман камерунского писателя каких-то давних годов, увлек его не столько освободительной борьбой, сколько несчастной, но пылкой любовью комсомолки Розарии к владельцу мануфактуры Дону Лусиано. В самый разгар соития между классовыми врагами, женская рука с острыми ногтями, словно красноклювая птица утащила из рук Петровича книгу, заменив ее на телефон.
Все еще находясь под влиянием страстей в разрушенном народным восстанием Камеруне, ученый не сразу осознал что происходит. Его остекленевший взгляд на экран телефона, без малейшего признака жизни в сознании требовал перезагрузки, что и произошло через секунду. Довольно болезненный щелбан по лбу привел его в чувство. Петрович снова посмотрел вверх с любопытством, огибая заинтересованным взглядом два мохнатых холма возвышающихся над ним. Объемы эти были ему знакомы, не только зрительно, но и на ощупь, отчего сознание включило сигнал “я дома”. Туго затянутая в пушистый свитер объемная грудь Ираиды стала порталом его возвращения в реальность.
— Ты оглох? Тебе Гера дважды звонил! Все, как всегда, у твоих друзей пришибленных, очередная беда. Если коротко — Динара, снова “поет”...
Произнося последнее слово она округлила глаза, насмешливо приподняв бровь.
— Чушь, как по мне. Но он уперся, говорит — дурной знак. Заедет через пол часа за тобой. Аспиранта твоего бедового, навестить хочет. Не было печали… Я с тобой поеду. На этот раз, одного не пущу, неизвестно во что еще влипнешь.
Не дожидаясь ответа мужа, Ираида направилась в прихожую. Петрович подвис с телефоном в руке, наблюдая за тем, как жена наклонилась к нему своей массивной, тыльной частью, застегивая молнию на сапогах.
Ученый заерзал в кресле с недовольной миной и раздраженно вздохнул. В этот момент он понял, что еще минуту назад был по настоящему счастлив.
“Как было бы хорошо”, — думал он,— “остаться дома и обняв тугое бедро любимой женщины, почитывать камерунские страсти…”
У него выходной, он в тепле и уюте, любимая женщина рядом... Какого лешего он должен мчаться обратно в город? Ничего хорошего его там не ждет. О том, что Алексеев пропал, знал только он. Одно ясно, что бы он не решил — спокойные выходные, вылетят в трубу.