зеленой суперобложке – жизнеописание Пушкина.
Без особого энтузиазма я раскрыл книгу и начал читать. И опомнился лишь, когда в
форточку уже заглядывали мартовские сумерки.
То, что со мной произошло тогда - взломало весь стереотип всего моего
предыдущего существования.
Едва перетерпев ночь – время, когда читать мне не позволялось, я снова схватил
раскрытую книгу, и за оставшийся день ее поглотил, взвинченный, взбудораженный и
вдохновленный.
А на следующий день разлинованная ученическая тетрадка уже испытывала натиск
первых беспомощных виршей собственного моего приготовления. Без ложного стыда
приведу единственный запомнившийся отрывок:
"Я опять в кабинетной тиши,
я опять вне событий.
Что-то важное снова решил,
но оставил без исполнителя".
Я стал играть в поэта.
Без устали кропал строчки, а перед зеркалом упражнялся в формировании особого,
возвышенно-отрешенного взгляда. И это была самая интересная игра из тех, которыми
я успел развлечься за свой двенадцатилетний век.
Жизнь моя переменилась кардинальным образом во всех направлениях, и в
частности, в вопросах школьной успеваемости. До сего момента я не был не то, что
хорошим учеником, включая и графу по поведению - я даже не был средним учеником.
Единственное исключение составляла физкультура, по которой я шел со стабильной
пятеркой и призовыми грамотами за победы в школьных соревнованиях. Но,
касательно списка успеваемости, я утешал себя лишь тем, что не замыкаю его хвост, а
только лишь занимаю место, близкое к его окончанию. Один раз я даже умудрился
получить уникально-рекордную и эксклюзивную отметку, которой больше никто не
удосуживался: 1 = ! (кол с двумя минусами; приведенный же здесь восклицательный
знак – не мое примечание, но размашистый жест учительницы по русскому языку и
литературе).
Я отболел свою классическую неделю, в финале которой располагал двумя
тетрадками, туго набитыми стихами, и вышел в школу.
В течение следующего месяца я тихо ошарашивал учителей, наблюдая, как
последние становятся изумленными свидетелями моих неизъяснимых перемен. Но для
меня самого присутствовало вполне ясное и вразумительное объяснение: я желал быть
72
писателем, а "писатель должен хорошо учиться" – вот и вся премудрость. Так я сам
тогда сказал, и деваться было некуда.
С единиц, двоек и авансом натянутых троек я к окончанию седьмого года своего
обучения поднялся до уровня "твердого хорошиста", восьмой закончил практически на
отлично, в том же качестве обосновался и в старших классах, выйдя из школьных стен
обладателем аттестата, позволявшего чувствовать себя вполне уверенно при
поступлении в институт. Однако куда я хотел конкретно поступить, я не знал. Поэтому
оставил себе время для размышлений.
Родители, как мне кажется, применили к моему тогдашнему состоянию более
адекватную формулировку – "пофигист, которому на все наплевать".
Я был не столько прилежен, сколько настойчив, и в течение последующего года
сконцентрировался на цели поступления.
Я просто себе в очередной раз сказал – писатель должен иметь высшее
медицинское образование. И деваться было некуда. На вступительные экзамены я
ходил с карманным "литпамятниковским" томиком Бодлера, читая его по дороге. Сдав
все экзамены на пятерки, я все с тем же томиком обнаружил себя в списке
зачисленных.
На медицине я остановил свой выбор из двояких побуждений. Первое исходило из
авторитета отца, врача-психиатра. Второе обуславливалось моими собственными
настроениями – мною любимые писатели были врачами: Рабле, Чехов, Булгаков,
Вересаев, Бретон, Уильям Карлос Уильямс.
Вехи и "странные происшествия" моей дальнейшей студенческой жизни описаны в
Имагинаторе, а потому здесь о них распространяться не буду. Но перейду ко второй
истории – о юношеском разочаровании, и также – связанной и с поэзией.
Глядя с высоты теперешних лет на ту ситуацию, я, конечно бы, сказал: "Да,
полноте вам так огорчаться, молодой человек… подумаешь – драма… ну, возлюбленная
охладела… и что с того? ну, с друзьями размолвка… эка невидаль… было бы из-за чего
горевать". Но тогда еще не было высоты этих самых, тренирующих душу, лет, и я