Кооперативы 1980-х годов можно рассматривать как в рамках экономической, так и в рамках истории политической. Напомню, что кооперативы были фактически первой легально разрешенной формой гражданской организации, позволяющей вести все виды деятельности. Именно в кооперативной среде, в которую без значительных изменений перешла предшествующая ей неформальная среда, возникает механизм обналичивания безналичных денег и система определенного типа отношений между экономической деятельностью, правом и гражданским поведением. В этом треугольнике, который в принципе исключает формирование устойчивых отношений собственности и ее защиты, мы остаемся до сих пор. В этой системе могут возникать сообщества, через которые постоянно текут наличные деньги, скапливаясь в определенных местах в сравнительно большом количестве, а политическими средствами выстраиваются оболочки для охраны этих аккумулированных капиталов, но отношения собственности здесь сформироваться не могут.
Эти высоко финансируемые передовые сообщества, движимые активными людьми, выстраивают определенные отношения с властью, основанные на правовом невмешательстве власти в сферу их деятельности. Это разделение интересов тоже возникло в 1980-е годы, когда власть предоставила кооперативам некий открытый сектор, на который не распространялись отношения права, тогда как сама она контролировала всё, что находилось за пределами этого сектора. В дальнейшем в результате экстраполяции, расширения этот сектор захватил всё общество, и эта система отношений заменила собой поле, в котором могли бы возникнуть отношения, регулируемые правом».
К этому только добавим, что все, о чем поведал Павловский, до поры до времени происходило под прикрытием социалистической фразеологии, под лозунгом построения нового, правового государства, кардинальных перемен в рамках социалистического выбора. И многие действительно верили в то, что новоявленные «революционеры» на самом деле стремятся изменить жизнь страны к лучшему, сохраняя непреходящие ценности социализма и фундаментальные завоевания советской власти.
…Занятия в Академии общественных наук и работа над диссертацией поглощали столько времени, что Москву тогда толком узнать так и не удалось. Но, как и его коллеги, откомандированные сюда из самых разных регионов страны, Зюганов почти физически ощущал на себе воздействие особой духовной атмосферы, еще царившей в те годы в столице. Значительное влияние на него оказал и новый круг знакомств — слушатели АОН в большинстве своем были людьми образованными, мыслящими и, как правило, начитанными. Всегда ценивший интересных собеседников, Геннадий Андреевич особенно любил откровенное общение в непринужденной обстановке, которое часто перерастало в оживленные споры на самые разные темы — волновало многое, но более всего положение в стране, особенно в экономике, обстановка в партии. Все сходились во мнении, что перемены не за горами, но вот каким образом они произойдут — оставалось только гадать. Нередко возникала полемика вокруг литературных новинок, и тогда Геннадию Андреевичу казалось, что время будто переносит его в счастливую и беззаботную пору студенческой юности, когда будущее не омрачалось тревожными предчувствиями, а под безоблачным небом хватало места и физикам, и лирикам. Вот только на смену трибунной поэзии, шумной и взвинченной, пришла теперь литература совсем иного свойства, обеспокоенная разрушением глубинных нравственных устоев народной жизни, подменой исконных ценностей ложными целями, пронизанная болью за судьбу России.
Хорошо помнит Геннадий Андреевич, какое впечатление произвела на него повесть Валентина Распутина «Прощание с Матёрой». Обреченная на гибель далекая сибирская деревня словно предрекала такую же судьбу всему, что было так дорого его русской крестьянской душе. «Правда в памяти. У кого нет памяти, у того нет жизни» — казалось бы, простая и близкая мысль высказана героиней повести. Но часто ли за нескончаемыми делами приходилось задумываться о том, чем может обернуться утрата исторической памяти, отрыв от корней, забвение нравственного опыта предшествующих поколений?
Как оказалось позднее, лимит времени для ответов на животрепещущие вопросы, которые ставили перед общественностью писатели-«деревенщики», был практически исчерпан. «Пожар», который был опубликован менее чем через десять лет после «Матёры», воспринимался уже не как предупреждение, а как знак неотвратимой беды, нависшей над нашим обществом. На дворе тогда стоял 1985 год.