Зюганов мог с чистой совестью заявить: «Я русский по крови и духу», и ни у кого не возникало сомнений, что для него «русский вопрос» — это вопрос жизни и смерти нации и что, несмотря на беззаветную преданность своему кровному народу, он при этом остается убежденным интернационалистом. Не случайно вокруг Геннадия Андреевича объединялись и люди, далекие от коммунистических идей. Никогда не состоявший в КПСС и сторонившийся активного участия в политике известный литературовед и публицист Вадим Кожинов был доверенным лицом Зюганова на президентских выборах 1996 года, причем искренне гордился этим («Если бы не было Зюганова, я бы ни за кого не голосовал») и так пояснял свою позицию: «Я считаю, патриотическая идея не противостоит социализму, а укрепляет его. Крупнейшие русские мыслители предсказали социализм для России как неизбежность. И революция произошла — да, с невероятными жертвами. Но отрицать ее теперь на этом основании, пытаться отменить сделанное за 75 лет и вернуться к прежнему, дореволюционному обществу — это все равно что пытаться воскресить убитого человека». С лидером КПРФ связывал надежды другой замечательный русский писатель, убежденный антимарксист Дмитрий Балашов, выразивший все свои надежды в двух словах: «Зюганов, побеждай!» В его поддержку выступили признанные мастера культуры: Владимир Меньшов, Станислав Говорухин, Аристарх Ливанов, Михаил Ножкин, Татьяна Петрова…
Напомним, что многие бывшие коммунисты в это время безудержно охаивали свое же коммунистическое прошлое.
…На защитившего толковую диссертацию выпускника Академии общественных наук обратили внимание в ЦК КПСС и предложили ему перейти на работу в аппарат Центрального Комитета. Даже время для размышления не стал брать Геннадий Андреевич — отказался сразу же: не видел он для себя места в ЦК при безнадежно — и физически, и морально — дряхлеющей верхушке. Старело и деградировало не только Политбюро — вся высшая номенклатурная элита, которую за рубежом стали называть геронтократией. Обидно было, конечно, слышать такое о руководителях своей великой страны, но ведь и возразить было нечего. Тем более что и стиль руководства страной и партией становился сообразным возрасту Брежнева и его окружения — нижестоящие эшелоны власти не столько трудились в поисках новых путей продвижения вперед, сколько подстраивались под вышестоящие структуры; и так — снизу доверху. Естественно, не составлял исключения в этой «слаженной» иерархии и аппарат ЦК КПСС, о чем Зюганов ко времени окончания АОН был прекрасно осведомлен. В этих условиях, согласись он перейти туда, неизбежно пришлось бы «укорачивать» себя, подстраиваться под правила бюрократических игр. А это претило всей его натуре. Хорошо, что не надо было искать предлог для отказа — действительно хотелось поработать на родине в новом качестве.
Конечно, многим такое предложение показалось бы чрезвычайно заманчивым, и плюсы, которые оно сулило, неизбежно перевесили бы: тут и преимущества столичной жизни, и прекрасная квартира, и солидное материальное вознаграждение со всевозможными льготами, и перспектива хорошего образования для детей. Иные партийные работники, обосновавшись в ЦК, пребывали в ранге инструктора или ответорганизатора по 15–20 лет, вплоть до пенсии, при этом прекрасно себя чувствовали и ни о чем больше и не мечтали.
У читателей может все же возникнуть вопрос: не погорячился ли Геннадий Андреевич, отказавшись от перевода в Москву, или, может быть, руководствовался он иными, неведомыми нам причинами? Нет, других мотивов для отказа у него не было, что он и подтвердил через некоторое время еще раз, вновь отказавшись от такого же предложения.
В Орле Зюганов получил новое назначение — ему поручили возглавить отдел пропаганды и агитации обкома партии. Надо сказать, что восприняли его возвращение тепло, впрочем, насколько помнит Геннадий Андреевич, среди партийного руководства области в те годы всегда сохранялась деловая и дружеская атмосфера. Дел на новом месте оказалось невпроворот. Но, во-первых, к этому ему было не привыкать, а во-вторых, и в городе, и в области, которую Геннадий Андреевич досконально изучил еще в период комсомольской работы, все представлялось близким и понятным. К тому же не терпелось опробовать на практической работе то, чему учили в академии, что приобрел, впитал в себя в Москве. Однако, как это часто бывает, практика оказалась более прозаичной, а возможности проявления инициативы и творчества — весьма ограниченными. Довольно скоро Зюганов пришел к выводу, что идеологическая работа регламентируется сверху еще более жестко, чем другие сферы партийной деятельности. По сути, весь ее инструментарий, включая «разжеванные» и надлежащим образом «упакованные» истины и соответствующие им трафаретные наборы казенных мероприятий, спускался в готовом виде сверху. В то же время, несмотря на внешнее многообразие, формы и методы этой работы несли в себе формализм, часто были оторваны от жизни, точнее — безнадежно от нее отставали. В партийных директивах изо дня в день декларировалась необходимость крепить единство слова и дела, на практике же между ними возникал непреодолимый разрыв.