После этого случая Черных окончательно убедился, что обрел достойного работника. Любил он людей твердых, потому что сам никогда перед другими не лебезил. Первая в его партийной биографии серьезная стычка произошла не с кем-нибудь, а с самим Хрущевым. Случилось это в его бытность секретарем Куйбышевского обкома партии, в начале шестидесятых годов, накануне разделения административных районов и органов управления на промышленные и сельские. Никита Сергеевич позвонил в обком и, выяснив, что первый секретарь находится в отпуске, стал интересоваться у Николая Степановича, как в Куйбышеве относятся к предполагаемой реорганизации. Тот прямо ответил: отрицательно, к тому же не поддерживают эту инициативу и соседи из Татарии и Башкирии. «Сравнил тоже…» — и Хрущев добавил крепкое ругательство. Черных не растерялся: «Сравнивать действительно трудно: экономический потенциал Куйбышевской области больше, чем у двух этих республик вместе взятых». От такой наглости Никита Сергеевич пришел в ярость и стал требовать, чтобы ему немедленно сообщили местонахождение первого секретаря. Черных сказал, что не в курсе. Знал он, конечно, в каком санатории лечился его первый, А. С. Мурысев, но опасался, что беседа с Хрущевым может для него плохо кончиться, так как был он тяжело болен, к тому же с Никитой Сергеевичем, мягко говоря, не ладил. Но несчастье все же произошло: вскоре у Мурысева случился инфаркт…
Твердость Зюганова, как считает Черных, ничего общего не имеет с упрямством или с присущим некоторым горячим головам стремлением в любом конфликте бросаться вперед с шашкой наголо. Хотя — что греха таить — сам Николай Степанович спокойствием нрава не отличался, и каждый в секторе знал: «заведется» — не перечь, подожди немного, пока отойдет. Но знали и другое: в трудной ситуации всегда поддержит, а если и пропесочит, то за дело.
По воспоминаниям Черных, Геннадий Андреевич располагал к себе окружающих основательностью и обоснованностью суждений, тем, что в спорах всегда внимательно прислушивался к аргументам оппонентов, не навязывая им своего мнения. Он никогда не боялся прослыть невеждой, не стеснялся задавать вопросы или обращаться за советом. И при этом отличался завидной последовательностью, любое дело доводил до конца, не останавливался на полпути и не шарахался из стороны в сторону. Удивительно быстро он стал пользоваться авторитетом у руководителей всех областей, которые курировал. С его мнением о состоянии идеологической работы в Москве, где, по мнению коллег Зюганова, очень просто было и шею свернуть, считался и сам В. В. Гришин, не говоря уже о секретаре МГК по пропаганде A. M. Роганове. Но вот позднее с Ельциным он не нашел даже малейшего взаимопонимания — Борис Николаевич признавал во всем только собственную точку зрения и советчиков подбирал, руководствуясь лишь одному ему известными мотивами.
Когда Черных уходил из ЦК, рекомендовал на свое место Зюганова не задумываясь. Недоумевал потом, почему того долго не утверждали, четыре месяца продержали в качестве и. о. завсектором: не знал, что в отделе пропаганды Центрального Комитета с приходом Яковлева начался отсчет совершенно другого времени. Незадолго до ухода он встретился с Яковлевым на партсобрании, оказавшись с ним в зале рядом. Они были знакомы давно, и Николай Степанович поинтересовался, почему тот не в президиуме, где по традиции всегда сидит руководитель отдела. Не придал тогда особого значения тому, что услышал в ответ: «Традиции меняются, еще не то будет». Потом же не раз вспоминал и эти слова, и пробежавшую по лицу Александра Николаевича тень недоброй усмешки.