Становление Компартии России пришлось на время, когда на смену горбачевщине шла еще более агрессивная и беспринципная ельцинская клика, которая консолидировалась на разрушительной основе, укреплялась на своей социальной базе и была готова смести все, что только могло оказаться на ее пути. Уже по первым шагам Ельцина на посту председателя Верховного Совета РСФСР нетрудно было предположить, что он со своим окружением для достижения своих целей готов пожертвовать не только Союзом, но и Россией, всеми ее государственными структурами. Самые худшие опасения подтвердились в начале марта 1991 года после беспрецедентного сборища сторонников Ельцина в московском Доме кино. Поначалу оно было анонсировано как «встреча предпринимателей России с Б. Н. Ельциным», а затем переименовано во «всероссийскую встречу демократических сил». Общий смысл выступивших там «демократов» сводился к тому, что господствующим классом, который будет «кормить народ», должны стать кооператоры и предприниматели, что «настоящих демократов» можно вырастить лишь на почве рынка, базирующегося на ничем не ограниченной частной собственности.
«Политическая линия, выработанная на встрече, — писал в те дни в одной из своих статей Зюганов, — пряма, как оглобля. Сим орудием надлежит бить всех „не наших“ — „врагов“, „предателей“, „ненадежных“, невзирая ни на какие законы. В числе „не наших“ могут оказаться любой индивид или учреждение, хоть чем-то мешающие или просто не понравившиеся „демократическим силам“ и лично Б. Н. Ельцину… Завтра в число „не наших“ рискуют попасть и Съезд народных депутатов, и Верховный Совет РСФСР. И тогда, уж будьте уверены, с ними поступят так, как того заслуживают враги народа. То бишь „демократов“».
Последние слова можно было бы назвать пророческими. Только сам Геннадий Андреевич таковыми их не считает: по его мнению, любой имеющий глаза и уши был просто обязан понимать, что если Ельцина вовремя не остановить, сам он ни перед чем не остановится. Но, увы, даже среди значительной части членов КПСС не было понимания неотвратимости грядущей катастрофы. Пытаясь выбрать из двух зол меньшее, многие стали симпатизировать Ельцину. Другие, наоборот, поддерживали Горбачева, связывая с ним надежду на подписание Союзного договора, хотя процесс его подготовки принял затяжной и неопределенный характер. Далеко не все восприняли предупреждение ЦК Компартии РСФСР о том, что речь идет не о выборе между Горбачевым и Ельциным, и даже не о выборе общественного строя, а о бытии и небытии страны.
Мало кого отрезвила и волна митинговой, антикоммунистической истерии, прокатившейся по стране в начале 1991 года — к митингам привыкли. А ведь выступления на них штатных ораторов-«демократов» носили уже откровенно погромный характер: словно по команде (да так оно на самом деле и было) КПСС теперь представлялась как коллективный враг народа, а ее лидеры и активисты — не иначе как предатели и бандиты. На митинге в Москве, состоявшемся на Манежной площади, звучали призывы голосовать на референдуме 17 марта против сохранения Союза. Свои недвусмысленные цели выступающие пытались прикрыть «благими» намерениями: против самого Союза они, мол, ничего не имеют, а голосовать «против» необходимо для того, чтобы выразить недоверие президенту и правительству СССР. Невероятно, но верили даже таким глупостям.
При отсутствии реальных властных рычагов, в условиях жесткого прессинга СМИ, недоверчивого, а порой и просто враждебного отношения к партии со стороны значительной части населения главным оружием Центрального Комитета КП РСФСР становилось живое слово, обращенное к коммунистам, ко всем, кому была дорога судьба страны. Представление о характере проблем, которыми выпало заниматься Зюганову, дает фрагмент из его воспоминаний: