Генри выругался и сказал:
— Но это же так очевидно: ты выше его.
Я от многих слышу эту ненавистную фразу, слышала я ее и от Джона.
— Только в интеллекте, — отвечаю я.
— Нет, ты во всем выше, — возражает Генри. — Послушай, Анаис, ответь мне: ты ведь не просто приносишь себя в жертву? Ты же не можешь назвать себя по-настоящему счастливой, правда? Иногда тебе хочется убежать подальше от Хьюго, да?
Я не могу ответить. Я опускаю голову и плачу. Генри подходит ко мне ближе.
— Моя жизнь — хаос, — говорю я. — Ты пытаешься заставить меня признаться в том, в чем я не хочу признаваться даже самой себе. Ты читал об этом в дневнике. Ты понял, как сильно я хочу любить Хьюго, и я хочу его любить именно по-своему. Я разрываюсь на части, оттого что представляю, как все могло бы быть здесь, с тобой, например. Как я была бы удовлетворена, Генри!
— И теперь, только со мной, — говорит Генри, — ты расцвела бы так стремительно, что очень быстро израсходовала бы все и стала бы искать другого мужчину. Нет предела развитию твоей жизни. Я видел, как ты купаешься в страсти, ныряешь с головой в бездонную жизнь. Послушай, если бы кто-нибудь другой поступал так, как ты, я назвал бы его поступки глупыми, но ты каким-то непостижимым образом превращаешь их в ужасно правильные. Этот дневник, например, так богат, невероятно богат и разнообразен. Ты говоришь, что моя жизнь полна и богата, и она действительно полна — событиями, происшествиями, переживаниями, людьми. Ты же из ничего создала дивный дневник.
— Но подумай о том, что бы я сделала из большего материала, — отвечаю я. — Вспомни, что ты сказал о моем романе: что его тема, верность — анахронизм. Это сильно меня задело. Как будто ты раскритиковал мою личную жизнь. И все-таки я не могу совершить преступление, а обидеть Хьюго — преступление. Кроме того, он любит меня так, как никто никогда не любил.
— Ты никому больше не давала такой возможности.
Я вспоминаю, что в это самое время Хьюго работает в саду. И быть с ним сейчас — все равно что снова впасть в то состояние, в котором я пребывала в двадцать лет. Его ли вина, что наша совместная жизнь так молода? Боже мой, могу ли я просить о Хьюго то же, что Генри просит о Джун? Он заполнил ее. А заполнила ли я Хьюго? Люди говорят, что в нем нет ничего, кроме меня. Его великая способность любить до самоотречения. Она так меня трогает. Даже прошлой ночью Хьюго говорил, что не может общаться с людьми, что я его единственный близкий человек, что он со мной счастлив. Сегодня утром в саду он блаженствовал, хотел, чтобы я тоже была там, рядом с ним. Он подарил мне любовь. А что еще?
Я люблю в нем прошлое. Но все остальное ускользает.
Открыв Генри всю свою жизнь, я впала в отчаяние. Как будто я преступник, который после заключения оказался наконец на свободе и желает честно работать не покладая рук. Но как только люди узнают о его прошлом, они не хотят брать его на работу, потому что ждут от него новых преступлений.
Я покончила со своей жертвенностью, с жалостью, со всем тем, что сковывало меня. И собираюсь начать все заново. Я хочу страсти, наслаждения, шума, опьянения — всего, что имеет отношение к пороку. Но мое прошлое обнаруживает себя — неизбежно и неумолимо. Он него невозможно избавиться, как от татуировки. Мне необходимо слепить новую раковину, я должна изменить свой облик.
Пока я жду Хьюго в машине, я пишу на пачке сигарет (на обороте «Султан» есть довольно много пустого места).
Хьюго выяснил, что я не говорила с садовником о нашем саде и не разговаривала с каменщиком о починке треснувшего бордюра у бассейна, не оплатила счета, пропустила примерку вечернего платья и запустила все домашнее хозяйство.
Однажды вечером позвонила Наташа. Я собиралась провести несколько вечеров в ее студии. Она спросила:
— Что ты делала последние десять дней?
Я не отвечаю, потому что может услышать Хьюго.
— Зачем звонила Наташа? — спрашивает он.
Позже, когда мы уже лежим в постели, Хьюго читает, а я пишу. Повернув голову, он может все прочитать, но он даже не предполагает, что я пишу такие предательские слова. Сейчас я думаю о муже хуже, чем когда бы то ни было.
Сегодня, когда мы работали в саду, я как будто снова ощутила себя в Ричмонд-Хилл. Там я сидела, со всех сторон обложенная книгами, а Хьюго проходил мимо в надежде хоть одним глазком на меня взглянуть. Господи, сегодня я на какое-то мгновение опять почувствовала себя влюбленной в него чистой душой и невинным телом. Эта частица меня выросла до невероятных размеров, когда я начала вытягивать из небытия свою юношескую любовь, старые воспоминания. А теперь я — та самая обнаженная женщина, что лежит на огромной постели и наблюдает, как над ней склонился мужчина, которого она очень любила в юности, а сейчас перестала хотеть.