— Вот так я просто обожаю тебя!
В Клиши я чувствую себя дома. Хьюго для меня не столь обязателен. Я приношу ему только усталость бессонных ночей, приятную усталость. Я выхожу из квартиры Генри рано утром, когда в Клиши просыпаются рабочие. Я уношу с собой красный дневник, но только по привычке — у меня нет от него секретов. Генри прочел мои дневники (правда, этот еще не успел). Еще я забираю несколько страниц из книги Фреда, нежной, как акварель, и страницы книги Генри, похожей на вулкан. Моя прежняя жизнь рухнула. Она висит вокруг меня лохмотьями, я чувствую брожение новой. Поезд, который везет меня домой, в Лувесьенн, перетряхивает обрывки предложений, как игральные кости в ящике.
Я больше не веду дневник, потому что он был откровением, а теперь мое уединение постоянно нарушает голос Генри, прикосновение его руки к моему колену.
Лувесьенн — как шкатулка, выложенная лепестками цветов, резная, позолоченная, со стенками, сделанными из только что распустившихся листьев и еще не распустившихся бутонов. Здесь есть все — и аккуратно вскопанные аллеи старых деревьев, и поседевший плющ, и омела. Я наполню эту шкатулку моим Генри. Я поднимаюсь в гору, вспоминая, как он, мрачный и подавленный, наблюдал за танцорами. Я нажимаю на кнопку звонка, размышляя об одном из его остроумных исправлений на полях моей книги. В спальне я снимаю несвежее белье и вспоминаю замечание Генри, как я буду благоухать в ночи. Я все еще чувствую вкус его пениса во рту. Мое ухо горит от его покусываний. Я хочу познать мир вместе с Генри — со всеми его дьявольскими записками, плагиатом, искажениями, карикатурами, чепухой, ложью, глубиной. И дневник мой тоже будет полон только Генри.
И все-таки я сказала: ты загубил мой дневник. Он смеется, а я бессмысленно радуюсь, лежа после обеда на кровати в розовом платье, мятом и грязном. Дневник был моей болезнью. Я вылечилась. Я не писала уже три дня. Я не описала даже ту нашу сумасшедшую ночь, когда мы проговорили до утра, слушая пение птиц, и смотрели на восход солнца, высунувшись из кухонного окна. Я пропустила так много восходов! Меня ничто не волнует, мне нужно только лежать рядом с Генри. Мне больше не нужен дневник. И Генри перестал меня дразнить. Вместо этого он сожалеет. Он считает, что мой дневник не должен умирать. «Мне будет его не хватать!»
А он и не умер. Я не могу никак иначе любить моего Генри, — только заполнять им страницы моего дневника, когда его нет рядом и я не ласкаю его. Сегодня утром я уходила очень рано, Генри еще спал. Мне так хотелось поцеловать его! Я была в совершенном отчаянии, складывая в тишине черную сумку. Хьюго будет дома через четыре часа.
Генри сказал, что обнаружил в моем романе одну любопытную разницу: с Хьюго я веду себя по-детски наивно, почти религиозно. С Джоном — проявляю зрелость и ловкость. Так продолжается и сейчас. Хьюго я предлагаю идеалистические объяснения своих поступков — потому что он ждет их от меня. С Генри я обращаюсь прямо противоположно. Он говорит, что, прочтя эту книгу, уже никогда не сможет быть уверен во мне. Его словоохотливость помогает мне понять каждую его мысль, уловить любой намек. Мне кажется, что моя книга обидит Хьюго, а Генри уверяет, что, в конце концов, я его даже прославила. Это правда. Генри показал, какие абзацы выбросить, чтобы образ Хьюго не становился слабее. Но я больше никогда не буду писать о Хьюго, потому что все получается лицемерно и незрело. Я описываю его, как Бога, — с традиционной и привычной верой. Достоинства Хьюго очень дороги мне, но они не вдохновляют. Со всем этим теперь покончено. Пытаясь отбросить бесконечные попытки разжечь в себе любовь к Хьюго, я должна покончить также с последними признаками незрелости в себе.
Я вспоминаю тот день, когда Генри приехал в Лувесьенн, прочитав дневник, который я вела в детстве. Он думал найти девочку одиннадцати лет. Но я высмеяла того ребенка, и Генри очень быстро завелся, начал бормотать всякие безумства, занялся со мной любовью. Я хотела победить себя-ребенка и не хотела быть сентиментальной, не хотела углубляться в прошлое. Это было похоже на дуэль. Женщина во мне сильна. Генри сказал, что просто опьянел тогда, глядя на меня. Я ответила, что он не нужен мне в качестве мужа (сама не знаю почему). Я посмеялась над его надутостью. В тот момент, когда он собрался уходить, мне захотелось вернуть его и любить с бешеной силой. Меня гораздо сильнее завели его немецкая серьезность и сентиментальность, чем я хотела показать. Хайнрих! Как мне нравятся его ревнивые расспросы, циничные подозрения, любопытство. Ему принадлежат улицы Парижа, его кафе, его шлюхи и — главное — современная проза: с этим он справляется лучше всех. Любая сила — от порыва ветра до революции — принадлежит ему.