Алленди добился от меня полной откровенности, и я пришла, готовая к разговору о моей фригидности. Признаю, что когда я наслаждалась близостью Генри, то боялась забеременеть и полагала, что мне не следует слишком часто испытывать оргазм. Но несколько месяцев назад один русский врач сказал, что я и не могла легко забеременеть, да и вообще, чтобы иметь ребенка, мне требуется операция. По этому страх перед нежелательной беременностью прошел. Алленди говорит, что одно то, что я ни разу за все семь лет семейной жизни не пыталась успокоить себя на этот счет, говорит, что для меня это было неважно: я использовала страх как предлог, чтобы не доводить совокупление до конца. Когда страх ушел, я смогла понять истинную причину своих чувств. Я сформулировала Алленди свое беспокойство по поводу так называемой вынужденной пассивности женщины. В двух случаях из трех я продолжала играть пассивную роль и ждала активных действий от мужчины, как будто не хотела нести ответственность за свои ощущения.
— Вы поступали так, чтобы ослабить чувство вины, — начал объяснять Алленди. — Вы не хотели быть активной и чувствовали себя не такой виноватой, если доминировал ваш партнер.
После предыдущего разговора с Алленди я почувствовала в себе некоторые изменения и стала проявлять больше активности с Генри. Он заметил это и сказал:
— Мне очень нравится, как ты теперь со мной трахаешься.
Я почувствовала дикую радость от его слов.
Меня очень удивляют рассказы Генри об агрессивности Джун, о том, как она искала близости с ним тогда, когда хотела ее. Когда однажды я попробовала быть такой же агрессивной, у меня просто испортилось настроение, мне стало стыдно. Сейчас я ощущаю своего рода психический паралич, он в чем-то схож с тем, что происходит с Эдуардо, только для мужчины это гораздо серьезнее.
Алленди заставил меня признать, что, после того как я приходила на психоанализ в прошлый раз, я смогла полностью на него положиться, он мне очень понравился. Что ж, я соглашаюсь, раз уж это так необходимо для успешного психоанализа. В конце нашей встречи Алленди уже мог произносить слово «фригидность», и я не обижалась. Я даже смеялась.
Он заметил одну интересную деталь: я стала гораздо проще одеваться. Мне стали меньше нужны оригинальные наряды. Я готова носить самую простую одежду. Моя прежняя была внешним выражением глубоко скрытой неуверенности в себе. Неуверенная в своей красоте, я, по словам Алленди, надевала яркие, броские вещи, которые выделяли бы меня среди других женщин.
— Но если я стану счастливой и обыкновенной, — возразила я, смеясь, — искусство создания костюма, которое существует благодаря обыкновенному комплексу неполноценности, просто умрет.
Вот она, патологическая основа творчества! Что будет с создателем, с творцом во мне, если я стану нормальным человеком? Или я просто наберусь сил и стану полнее удовлетворять свои инстинкты? Возможно, у меня разовьются другие, более интересные болезни. Алленди уверяет, что мне было очень важно приспособиться к реальной жизни.
Мое счастье находится в подвешенном состоянии, все мое будущее зависит от следующего шага Джун. А пока я жду. Когда я думаю, что мне нужна новая тетрадь для дневника, меня охватывает суеверный страх. Эта тетрадь почти вся посвящена Генри. Если придется написать на первой странице новой тетради «Приехала Джун», я пойму, что потеряла моего Генри. Я останусь с блокнотом в пурпурной обложке, с этой книгой радости и счастья. И все. Она была так быстро написана, так быстро прожита.
Любовь облегчает жизнь. Поразительно: стоит Генри подойти к столику в кафе, где я жду его, или открыть двери нашего дома, как у меня поднимается настроение. Никакое письмо, даже то, в котором хвалят мою книгу, не может обрадовать меня больше, чем обыкновенная записка от него.
Когда Генри пьян, он становится простым и сентиментальным, как простой обыватель, начинает расписывать нашу совместную жизнь, словно я его жена: