Подобно тому как в 1589 году битва при Арке не увенчалась взятием Парижа, в 1590 году преимущества, которые принесло сражение при Иври, породившее у Генриха IV столько надежд, рассеялись, словно туман. Хороший тактик и доблестный солдат, Беарнец заслужил репутацию совершенно никудышного стратега. Фарнезе провел его точно новобранца. Упорство, проявленное парижанами при обороне своего города, и военно-политическая бездарность Генриха IV имели гораздо более далекоидущие последствия, чем это могло бы показаться на первый взгляд. Будь он более талантливым полководцем и политиком, к тому же убежденным протестантом, ему удалось бы взять Париж и, вполне вероятно, стать королем Франции, не отрекаясь от протестантизма. Если бы он удержался на этой позиции, то Франция стала бы преимущественно протестантской страной. Но он не сумел использовать реальный шанс, и Париж ему пришлось добывать ценой мессы. Доминирование гугенотов в стране, одно время казавшееся вполне вероятным даже католикам, сражавшимся в королевской армии, отныне стало немыслимым. Баланс сил в Европе на века сложился в пользу католицизма. Генрих, так много говоривший об умиротворении и единении французов, своими бездарными действиями сделал невозможным объединение страны под знаменем протестантизма, что предопределило неизбежность его перехода в католицизм, так и оставшийся религией большинства. Не увидел он и единой Франции, в конце концов вынужденный признать существование гугенотского «государства в государстве». В этом смысле лавры объединителя достались его внуку Людовику XIV, отменой Нантского эдикта в 1685 году положившему конец протестантизму во Франции.
Новая путеводная звезда
После провала осады Парижа ситуация могла показаться отчаянной кому угодно, только не Генриху IV. В его облике невозможно было обнаружить и намека на то, что он удручен неудачей. В эти трудные годы, предшествовавшие коронации, энергия, далеко не всегда находившая разумное применение, прямо-таки бурлила в нем. Он отнюдь не был цельной натурой, героизм перемешался в нем с безмерным распутством, и похоть зачастую заставляла его забывать о национальных интересах, не говоря уже об интересах людей, связывавших с ним свою судьбу. В те несколько месяцев, которые последовали после бесславной попытки овладения Парижем, Генрих показал себя во всей своей красе.
В ноябре 1590 года на него обрушилась новая любовь: он воспылал всепоглощающей страстью к Габриели д’Эстре, в увлечении которой не было и намека на то возвышенное чувство, которое довелось ему испытать благодаря Коризанде. Этот роман, отдельные эпизоды которого могли бы показаться позорными и унизительными для кого угодно, продолжался без малого десять лет и едва не закончился самым крупным в жизни Беарнца скандалом, который положил бы конец его карьере еще за десять лет до встречи с Равальяком.
Кто же эта замечательная особа? Современники, то ли искренне, то ли с лукавством и иронией, превозносили ее неземную красоту, которую не в полной мере передают дошедшие до нас портреты Габриели д’Эстре. Ее лицо представляло собой правильный овал с маленьким ротиком, прямым носом, миндалевидными глазами, достаточно высоким лбом и пышной блондинистой шевелюрой. Современников поражала перламутровая белизна ее кожи. До наших дней дошло такое описание: «Хотя она была одета в платье из белого атласа, оно казалось черным по сравнению с ее белоснежной кожей. Ее небесного цвета глаза сияли так, что трудно было понять, берут ли они свой живой свет от солнца или же прекрасное светило обязано им своим сиянием. Добавьте к этому правильные дуги черных бровей, с легкой горбинкой нос, цвета рубина рот, грудь белее и глаже слоновой кости, а также руки, оттенком кожи напоминающие розы и лилии, перемешанные в столь дивной пропорции, что являют собой шедевр, сотворенный природой». Другой автор прославлял ее «коралловые уста и жемчужные зубы», а также, сколь ни парадоксально, «ее прекрасный двойной подбородок».