Майенн, сознавая, какую угрозу для него может представлять обращение Беарнца, пригласил католиков-роялистов на сессию Генеральных штатов, в ответ на что король, уже принявший решение отречься от протестантизма, как мы помним, позвал депутатов от Лиги прибыть в Сюрен для дебатов. Те, как и следовало ожидать, заявили, что для них непреодолимым препятствием служит ересь Генриха IV. Когда же, ко всеобщему удивлению, архиепископ Буржский вдруг сообщил, что король собирается отречься от ереси, парижские проповедники точно с цепи сорвались. Один кюре, не выбирая выражений, прокричал, что предпочел бы видеть королем Франции иностранного католика, нежели француза, который был еретиком. Генриха он обозвал «сыном шлюхи» и агитировал не признавать его никогда, какое бы вероисповедание он ни принял, поскольку с его стороны это не более чем лицемерные увертки, и место этому вероотступнику — на костре. В соборе Парижской Богоматери небезызвестный кюре Буше, используя созвучие французского слова bourbe (грязь) фамилии Бурбон, каламбурил, обращаясь к Всевышнему с мольбой: «Господи, извлеки нас из грязи, дебурбонизируй нас, Господи!»
Многие католики, сохранявшие приверженность Лиге, с недоверием отнеслись к сообщению о намерении Генриха IV отречься от протестантизма, впервые заявленном еще в 1589 году, но до сих пор так и не исполненном. Они рассматривали очередное обещание короля отречься как уловку с целью расколоть депутатов Генеральных штатов. Наконец, 25 июня 1593 года Парижский парламент определил свою позицию, заявив о незыблемости Салического закона, тем самым заранее исключив возможность избрания королем иностранного претендента, кто бы он ни был. Несмотря на неистовое сопротивление «Шестнадцати» или того, что от них осталось, на все их усилия по недопущению наметившегося согласия, парижане, уставшие от лишений и бесконечных проповедей и процессий, устраивавшихся лигёрами, поддержали парламент, поскольку хотели мира.
Перемирие, заключенное на время переговоров в Сюрене, было продлено. Генрих IV тогда находился в Сен-Дени, и парижане имели возможность если не поприветствовать, то хотя бы повидать его. Король готовился к обращению в католичество, подвергаясь «наставлению» со стороны епископов. Опасение вызывал один острый вопрос: Генрих был отлучен от церкви, и, в принципе, лишь папа римский мог снять с него эту санкцию. Тем не менее 21 июля епископы приняли решение, что полномочны отпустить ему грехи и тем самым дозволить ему войти в лоно церкви. 23 июля король писал Габриели: «В воскресенье я проделаю сальто-мортале». Исторически достоверны именно эти слова, а не апокрифическая, вошедшая в поговорку и приписываемая Генриху IV фраза: «Париж стоит мессы». Думается, Беарнец не лукавил, сообщая о предстоящем событии как о «смертельном прыжке», о смертельно опасном для него шаге, но вовсе не потому, что его страшила перемена религии. В этом не могло быть ничего страшного для того, кто не раз уже переходил из конфессии в конфессию. Пугало другое, о чем сторонники предостерегали его еще много лет назад, чего он реально опасался и отчего не спешил сменить протестантизм на католичество: вполне можно было лишиться поддержки одних, не обретя опоры в других.
Отречение состоялось в воскресенье 25 июля в церкви аббатства Сен-Дени, у гробниц королей династии Валуа. Вечером накануне отречения Генрих IV принял у себя архиепископа Буржского и епископов Нанта, Манса и Эврё и в их присутствии заявил о своем твердом решении «пойти на мессу», предварительно получив отпущение грехов. После долгого обмена мнениями по этому вопросу был составлен протокол, подписывая который Генрих IV будто бы со слезами на глазах сказал: «Вот я и предаю свою душу в ваши руки. Прошу вас, примите и храните ее, ибо оттуда, куда вы вводите меня, я уже не выйду до самой смерти».