И все же Генрих Наваррский тешил себя мыслью, что его ждали, что он сможет объединить всех, кто противостоял клике Гизов, кто бы они ни были, католики или протестанты. Для этого от них требовалась лишь добрая воля. Однако обстоятельства неумолимо низводили его до уровня регионального деятеля. Только в рамках одного региона, в пределах своих наследственных родовых владений, он мог хоть в какой-то мере обеспечить себе верховенство. Путеводным девизом для него стали слова, выбитые на аверсе медали, отчеканенной на монетном дворе в По: «Gratia Dei sum quod sum» («Милостью Божьей я тот, кем являюсь»). Полны символического смысла изображение и надпись на реверсе той же медали: беарнская корова питает материнским молоком своего теленка, который, надо полагать, выражает пожелание самого Генриха Наваррского — «Lac mihi non aestate novum non frigore desit» («Пусть не будет для меня недостатка в свежем молоке ни в летнюю жару, ни в зимнюю стужу»). Для короля Наваррского пока что не было иной задачи, кроме управления юго-западным регионом — Гиенью.
По-прежнему серьезной проблемой для него оставалась религия. После Варфоломеевской ночи он держал себя на публике примерным католиком. Побег все изменил, и д’Обинье, верный спутник Генриха, не давал ему покоя, торопя с возвращением в протестантизм. Главный резон — стоило ли вообще бежать, если сохранять верность религии тех, кто учинил резню гугенотов? Все ждали, что после освобождения Генрих первым делом возвратится в протестантизм, но он был слишком осмотрителен, чтобы действовать столь поспешно. Он явно не спешил и даже возмущался тем, что его принуждают к смене религии, заявляя, что он и сам хочет жить и умереть, исповедуя веру своей матери. В течение трех месяцев, проведенных в Сомюре «без религии», как остроумно заметил д’Обинье, Генрих наблюдал за тем, как складывается политическая обстановка в королевстве, что было истолковано гугенотами совершенно не в его пользу. Вожди движения пользовались этим обстоятельством, чтобы не допустить его к дележу пирога. Конде претендовал на губернаторство в Пикардии, Дамвиль — в Лангедоке, а брат короля, «Месье», он же герцог Анжуйский, надеялся выкроить себе апанаж в составе Анжу, Берри и Турени. Что касается германского союзника Конде Иоганна Казимира, сына курфюрста Пфальцского, то он требовал себе три епископства — Мец, Туль и Верден. Герцог Анжуйский имел армию численностью в 30 тысяч человек, пополненную за счет многочисленных иностранных контингентов. Располагая достаточными силами, чтобы двинуться на Париж, он тем не менее медлил, видимо, не желая слишком сильно оскорбить короля, своего брата. Его союзники, Конде, Иоганн Казимир и Тюренн, которым надоели эти проволочки, потребовали от него решительных действий, в противном случае обещая начать войну без него. Предназначенная к вторжению армия стояла наготове.
Не имея ни средств для обороны Парижа, ни особого желания сражаться, Генрих III был вынужден вступить в переговоры со своим младшим братом. По этой причине договор, подписанный в Больё 6 мая 1576 года, получил название «мир брата короля» или «мир Месье». Протестанты обрели восемь крепостей, представительство в каждом из провинциальных парламентов и возможность свободно отправлять свой культ по всему королевству, кроме Парижа и его предместий на расстоянии двух лье, а также королевских резиденций. «Политики» торжествовали: маршалы Монморанси и Коссе были восстановлены в своих должностях. Дамвиль сохранил за собой должность губернатора Лангедока, сопряженную с полномочиями, которые делали его независимым вице-королем. Герцог Анжуйский, как и хотел, получил одноименный апанаж, а также Турень и Берри. За Конде закрепили управление Пикардией. Зато Иоганну Казимиру пришлось испытать разочарование: вместо вожделенных трех епископств ему предложили в порядке компенсации 300 тысяч экю. Не был забыт и Генрих Наваррский: ему досталось губернаторство в Гиени. Генрих III согласился также отпустить к нему его сестру Екатерину Наваррскую, тогда как супругу Марго оставил на положении заложницы.