Кипяток из снега обжигал язык и обладал неприятным привкусом. Даже заварка не спасала. Но при этом Егор Семенович жадно выпил всю кружку и налил вторую. Остатки кипятка он вылил в тазик и, немного подождав, быстро умыл лицо чуть остывшей водой. Затем оделся, обнаружил на полке варежки, которых вчера не оказалось в карманах, и вышел в морозное зимнее утро.
Рядом стояло два домика. В одном из них жил мужчина средних лет, тоже работник колонии, при этом по виду больше напоминавший Егору Семеновичу уголовника. Сначала психиатр смотрел на него с подозрением, но потом, разузнав о нем побольше, понял, что это просто одинокий человек, любивший иногда пригубить полбутылочки чего-нибудь крепкого. При этом пил он только после работы и беспорядков никогда не устраивал, при встрече всегда здоровался с чуть заметной улыбкой, так что Егор Семенович перестал его опасаться.
Вряд ли Милена решила заявиться к нему. Даже если представить, что она с горя решилась на измену, это был совсем не ее типаж мужчины. Или же ее вкусы сильно изменились…
А во втором доме жила молодая семья: муж Костя, его жена – кажется, Кристина, – и их маленькая дочка. Конечно! Наверняка Милена пошла к ним. С Кристиной, хоть она и немного младше, им наверняка было о чем поговорить, а еще можно было поводиться с ребенком…
Немного пораздумав – все же было раннее утро и все еще спали, – Егор Семенович постучал в дверь. Никакой реакции не последовало. Через полминуты он постучал снова, и из дома послышался собачий лай, а потом и плач ребенка. Затем дверь открылась. Егор Семенович увидел Костю, заспанного и недовольного.
-Ластик, хватит! – прикрикнул он на собаку и прищуренными глазами уставился на Егора Семеновича.
-Костя, прости, что разбудил! У меня тут дело такое… Жена дома не ночевала! Она случайно не у вас?
Лицо Кости чуть смягчилось.
-Нет, – ответил он. – Погодите, я у жены спрошу. Может, заходила вчера.
Он прикрыл дверь и скрылся в доме. Послышался приглушенный разговор, прерываемый уже не таким резким плачем ребенка. Дверь снова открылась.
-Нет, не заходила. Если что узнаю, Егор Семеныч, обязательно позвоню.
Дверь захлопнулась. Егор Семенович пошел по дороге, ведущей к колонии, медленно водя обожженным языком по обожженному нёбу.
Глава 4. Всё было так же
Шесть утра. Борис Алексеевич, только лишь услышав сигнал о подъеме, оторвал голову от подушки и сел на койке. Боль в пояснице снова дала о себе знать. Дома Борис Алексеевич очень тщательно подбирал себе ортопедический матрас, а по субботам ходил на массаж к знакомой массажистке. Тогда он чувствовал значительные улучшения, но за последний год боль успела не только вернуться, но и стать намного сильнее. Эх, надо было слушать маму, которая еще со школы говорила ему не сутулиться!
Рядом с камерой прошёл дневальный с криком: “Подъем! Подъем!”
Борис Алексеевич встал, аккуратно заправил койку и оделся. На втором ярусе зашевелился сокамерник: лениво перевернулся с одного бока на другой. Борис Алексеевич решил, что его лучше не трогать. После общения с предыдущим соседом, который хотел заставить его спать на верхней койке, он вообще предпочёл бы ни с кем не разговаривать.
Скоро дверь камеры открылась и вошёл дневальный. Точнее, не вошёл, а влетел с отчаянным криком, увидев спящего. Тот в один миг вскочил, кое-как — за что получил ещё одну порцию криков — заправил койку и принялся одеваться. Как только дневальный отвернулся, Борис Алексеевич увидел у себя перед самым лицом кулак, весь синий от татуировок.
— Че не разбудил, дед? — тихо сказал сокамерник. — Берегись…
В нос болезненно ударил ледяной воздух. Сначала три раза обежать здание, затем построиться на площадке.
— Раз, два, три… десять! — отчеканивал дневальный.
Борис Алексеевич выполнял повороты головой, корпусом, нагибался и приседал. Делал он всё это еле как, с большим усилием, но всё же не давал себе ни одной поблажки.
Завтрак. Каша, чёрный чай. Борис Алексеевич находил рацион вполне приемлемым, хотя и скучал по варенью из смородины и утренней чашечке кофе.
Следующие несколько часов прошли как в тумане: Борис Алексеевич механически выполнял то, что от него требовалось по распорядку. А потом обнаружил себя в швейном цеху.
Прерывистая строчка бежала по ткани: раз, два, три… десять. Сначала у Бориса Алексеевича получалось плохо: линия шла криво и неуверенно, — но, потратив долгие часы, он натренировался и теперь почти бессознательно пришивал рукава, карманы, молнии.
Интересно, кто будет ходить в этой куртке? А в этой? Кажется, у самого Бориса Алексеевича была похожая. В школе? Нет, быть не может. Наверное, уже после института. В институте было хорошо. Он вспомнил Валю Иванову и букетик, подаренный ей на первом курсе. Цветы было достать сложно, но он достал. И вот они стояли вдвоем: Боря и Валя – такие маленькие в таком большом здании института. Это было величественное, просторное здание, проникнутое духом научных свершений и стремления в светлое будущее. А здесь… Зеленые стены, низкие потолки и бесконечно бегущая по ткани строчка, мерно отсчитывавшая проведенные в заточении секунды. А есть ли смысл их считать? Если до конца жизни будут все те же стены, все та же бесконечная строчка и больше ничего?
Кажется, кто-то смотрит. Борис Алексеевич поднял голову и увидел сокамерника. Изобьет. Точно найдет момент и изобьет. Ладно, это даже не так плохо: его после такого сразу отправят в карцер, можно будет пожить спокойно. Лишь бы не выбил зубы и не выколол глаза — остальное заживет. Хотя больную спину лучше бы тоже не трогал…
Эх, как бы он, противник драк, удивился таким своим мыслям еще несколько лет назад! Впрочем, в его положении не было того, что не удивило бы его в прошлом. На пенсии он планировал переехать на дачу. Утеплил бы домик и отремонтировал баню, чтобы зимой не было холодно. Его спрашивали, чем можно заниматься на даче всю зиму. Ну как же чем? Читать книги: из-за занятости на работе этим заниматься было некогда. А еще писать: были наброски для нескольких научных статей. Может быть, дойдет и до написания рассказов (хотя учительница по литературе всегда твердила, что это совсем не его занятие). Также можно гулять по лесу, хорошо бы найти старые лыжи…
Если можно найти себе занятия даже в четырех зеленых стенах, как же не найти их на воле?
А еще можно разгадывать кроссворды и решать судоку. Катюша с детства любила такие вещи. Как только научилась писать, начала заполнять квадратики цифрами и разными сложными словами, которые она отгадывала сама при помощи папы.
Да, Катя… Как же у нее дела?
Вот именно поэтому Борис Алексеевич не любил долго размышлять: любой поток мыслей неизменно приводил его к воспоминаниям о дочери. Так что он в последнее время учился своего рода медитации: старался убрать из головы любые мысли. Думать о плохом больно, а о хорошем… Зачем зря себя обнадеживать?
На улице что-то загрохотало. Борис Алексеевич вздрогнул, и ровная строчка сделала внезапный поворот. Что это было? Другие заключенные спокойно сидели за работой, как будто ничего и не было. Борис Алексеевич зачем-то всмотрелся в небольшой кусочек неба, который было видно в зарешеченное окно. Грохот повторился, а потом и еще раз.
Борис Алексеевич зажал уши, но в них все равно стоял гул. О нет. Пусть оно прекратит. Закончится и всё. В тот раз всё было так же…