- Разве ты сама не могла ей отдать?
- Могла, и даже заранее все разобрала и отложила то, что сможет порадовать ее сердце. Но лучше, если ты сам ей все вручишь! К примеру, вот эти прекрасные ткани. А здесь, сбоку, возьмешь футляр, в нем украшения…
Дама Сихильда откинула крышку резного сундука, и сделала это как раз вовремя.
Снова чуть скрипнула дверь, и в комнату вошла их дочь.
Сир Вульфберт третьего дня видел Жермену, когда вместе с матерью, братишкой и всеми домочадцами она встречала его у ворот. Но если тогда он как-то и выделил ее среди прочих, то только из-за неулыбчивого лица, слишком строгого для девушки ее лет. Подумал об этом и сразу забыл за всеми делами.
Но сейчас, хотел он того или нет, нужно было присмотреться к дочери внимательнее.
- Отец, матушка, Годо сказал, что вы желали видеть меня.
Жермена была невысокого роста, но благодаря своему стройному, даже худощавому сложению и горделивой осанке казалась выше. Чертами лица она больше походила на мать, но глаза унаследовала от отца – серые, как темная сталь. Цвет, подходящий для мужчины и воина, но не считавшийся привлекательным у девушки. Молодые шевалье чаще обращали внимание на девиц с голубыми, как незабудки, или синими, как васильки, глазами.
Однако стальные глаза Жермены были огромны и глубоки, как гибельные омуты, с удивительно чистыми, как у младенца, белками. В первую минуту могло показаться, что эти глаза обведены широким черным контуром, так густы и темны были ее ресницы.
Что ж, черные ресницы и брови при светлых волосах - это признак породы, отметил про себя Вульфберт.
Волосы Жермены напоминали расплавленное светлое золото и, пожалуй, были главным ее украшением. Сейчас они были заплетены в простую косу, лишь выбивались около висков несколько коротких кудрявых прядок. Это придавало ей какую-то полудетскую трогательность и беззащитность. Лицо было скорее продолговатым, чем круглым, с чуть впалыми щеками, а черты - вполне правильными и тонкими, но подбородок несколько выдавался вперед – признак упрямой натуры.
Неулыбчивые губы – красивой формы и нежные, как лепестки цветущего шиповника.
Такую девушку с одним и тем же успехом могли славить как красавицу или же считать ничем не примечательной особой. Все зависело от того, где и в каком окружении она жила.
“Что ж, не дурна, хоть и не ослепительна, – подумал сир Вульфберт с некоторым облегчением. – При хорошем приданом жених отыщется быстро”.
Сейчас он подумал, что и впрямь лучшим выходом будет выдать ее поскорее замуж. Тогда не придется приноравливаться к ее странному характеру. А окажется строптивицей – тем хуже для нее, пусть муж терпит ее причуды, пока не надоест, а потом, может, и пообломает как следует!
- Да, дитя, мы тебя звали, - сказала дама Сихильда. – Отец привез множество прекрасных вещей для нас с тобой! Он хотел бы сам тебе подарить…
Вульфберт извлек из сундука подарки – сперва ткани, из которых должны были получиться несколько очень красивых платьев, и дорогое, с мягчайшим ворсом фризское сукно на плащ.
Сихильда подобрала цвета, которые должны были пойти дочери – изумрудно-зеленый переливчатый бархат, синий плотный шелк и светлую серебряную парчу. Так же чудесно были подобраны ткани для пошива нижних платьев и для изысканной отделки подола и рукавов.
Жермена погладила ткань, которая понравилась ей больше всех – серебристую, и сдержанно поблагодарила отца.
- Взгляни, дитя, эти украшения будут очень кстати, когда тебе пошьют наряды, - сказала Сихильда, когда ее муж вручил Жермене сафьяновый футляр. – Получится просто сказочно!
В футляре оказались готовые серьги и браслеты, да еще и россыпь самоцветов, и отобранный в отдельный мешочек великолепный жемчуг.
- Благодарю вас, отец, - проговорила девушка, - у меня никогда не было таких красивых вещей.
Она и теперь не улыбнулась, но, уловив просьбу во взгляде матери, подошла к большому, почти в ее рост, каплевидному щиту, специально отполированному до блеска, чтобы служить зеркалом.
На гладкой поверхности металла отразилось ее тонкое серьезное личико и простое шерстяное платье, поверх которого мать стала поочередно прикладывать ткани. Дама Сихильда даже сама повеселела и оживилась, дотрагиваясь и рассматривая то нежно мерцающее, то слегка шелестящее великолепие.
- К серебряной парче замечательно подойдет этот жемчуг, - говорила мать. – Его белизна такая безупречно холодная! Я нигде до сих пор не видела подобной красоты.