Воин, ехавший первым, поднял руку, давая всем знак уйти с открытого пространства.
Но из леса в десятке шагов от них выскочил не дикий кабан, а человек.
Молодой светловолосый парень, в котором можно было узнать норманна. Он несся сквозь чащу, спасая свою жизнь, по всей вероятности, от монахов Леутгарда.
Доспехов на нем не было, от рубахи остались одни клочья. Как, впрочем, и от спины, на которой был даже издали заметен кровавый узор, нанесенный чьим-то безжалостным хлыстом.
Но, как быстро не беги, пешему от всадников не уйти.
По знаку старшего воины догнали и окружили викинга.
Яростно отбросив с разбитого лица челку, тот молча ожидал решения своей участи. Оружия у него не было никакого, а то бы дорого продал свою жизнь! И вот теперь приходилось умирать пленником, а это значило не попасть в Вальхаллу!
Юный викинг скрипнул зубами.
- Может, прямо тут его и вздернуть, госпожа? – зло усмехнулся франкский воин. – Зачем далеко водить? Вон дуб подходящий.
Жермена готова была согласиться, но тут земля вновь застонала от тяжести скачущего всадника. Из зарослей выметнулся рыцарь на высоком гнедом жеребце. За его спиной маячили два воина в панцирных стеганках.
Наличье шлема до подбородка закрывало лицо предводителя, но голос его оказался молодым и звучным, рокочущим от гнева.
- Это мой пленный, юная дама! – воскликнул он. – Велите вашим воинам передать его мне, и мы мирно разойдемся! Я захватил его и велел отделать хорошенько плетью, но из-за оплошности одного из моих людей норманн чуть не сбежал.
- Будь у меня в руках меч, - прорычал викинг, - ты дорого заплатил бы мне за те удары, кем бы ты не был! Но мой отец предаст тебя таким пыткам, что сам будешь молить о смерти!
Он хорошо говорил на их языке, что было свойственно скорее луарским викингам, чем их собратьям из Дании и Исландии.
- Кто ты? – спросила Жермена, пораженная внезапной догадкой.
- Я Эгиль, сын Торгрима, - высокомерно бросил он. – На всей Луаре знают эти имена, как и в Бретани, и далеко за ее пределами!
- Рыцарь, - Жермена повернулась к молодому франкскому всаднику, - я вынуждена забрать у вас этого пленного! Здесь владение моего отца, а значит, решать его судьбу теперь мне!
- Но я захватил его, а не вы! – с негодованием возразил тот. – И сделал это не на вашей земле!
- А потом он попался мне, и здесь уж вы над ним не властны! Здесь владение сира Вульфберта.
- А владение моего деда, сира Аттона, лежит по соседству. Мое имя Рейнельд. Этот пленный чинил непотребства и грабил там, попался мне тоже там, и мне он нужен, поэтому я его выслеживал и взял в плен!
В негодовании он тряхнул головой и сорвал шлем. Жермена увидела загорелое молодое, грубовато-красивое лицо со сверкающими яростными глазами. Вьющиеся темные волосы были собраны кожаным шнуром на затылке.
- Этого норманна Эгиля я забираю, - повторила Жермена.
- Я тебе заберу! – зло расхохотался молодой франк, напирая на нее конем. – Отъезжай со своими и не вздумай пикнуть! Ясно, пигалица?
Жермена, с которой давно никто не смел так разговаривать, задохнулась от возмущения и тщетно пыталась придумать достойный ответ.
В это время Эгиль, о котором за перебранкой позабыли, внезапно кинулся наземь, ужом проскользнул под конским брюхом и буквально сорвал с седла одного из воинов, схватив того за ногу.
Прикрываясь им, как живым щитом, викинг стал отступать к деревьям.
Рейнельд с проклятьем послал коня вперед, но было поздно. Викинг уже завладел мечом франка и со всего размаха всадил тому лезвие в горло.
- Один! – выкрикнул Эгиль.
Его яростный крик взметнулся к вершинам старых сосен, вспугнув стайку птиц.
Теперь, с оружием в руке, он был готов отправиться в Вальхаллу.
Воины окружили его, не давая снова убежать.
Хотя бы еще одного врага молодой викинг хотел забрать с собой, но это оказалось не суждено!
Через перелесок рысью несся в их сторону франкский отряд. В этих всадниках легко было узнать монахов в черных одеждах, а позади бежали дюжие парни с кольями и топорами в руках.
Возглавлял кавалькаду молодой монах с красивым строгим лицом, правивший конем с небрежной грацией умелого наездника. Он был худощав, что на первый взгляд производило впечатление обманчивой хрупкости.