- Знай, монах, что я смерти не страшусь. Но тебе хочу сказать: хоть и носишь черную рясу и молишься распятому сыну плотника, от твоей руки погибнуть не стыдно. Не менее почетно будет поднять твою отрубленную голову на копье!
- Ну, с этим тебе придется повременить! – невозмутимо ответил монах.
- Ты воин получше многих, и мне невдомек, что ты делаешь среди долгополых!
- Где ты научился так хорошо говорить на нашем языке? – спросил Леутгард.
- В монастыре! – расхохотался, сверкнув белыми зубами, молодой норманн. – Удивлен? Да, я жил в монастыре, когда меня еще ребенком выкрали из дома ваши люди и отдали туда! Меня даже успели там окрестить и собирались обучать всяким дурацким наукам. Но до этого, хвала Одину, дело не дошло. Отец нашел меня, взял тот монастырь, а всех монахов… ну, сам понимаешь! В наказание за то, что они посмели меня крестить, он их всех утопил в той самой купели! С тех пор так и прозывается – Торгрим Креститель!
Жермена, слушая его речи, содрогнулась.
- В твоих глазах, девица, отражаются, как в зеркальной глади озера, все твои мысли. Жалеешь, что нельзя меня повесить? – усмехнулся норманн, разглядывая ее.
- Жалею, - ответила она и не отвела взгляд.
Он хмыкнул.
По его мнению, ее лицо в обрамлении темного капюшона было слишком бледным и невзрачным, а тело - тощим. Будь она пленницей, сын ярла и не взглянул бы на такую, пусть бы хирдманны забрали ее себе. Но время летит быстрее за разговором, так почему бы не подразнить ее?
- Занятно. Ты ответила так резко и сразу! Это плохо. Мы, мужчины, можем так отвечать, но не вы! Излишней прямоты в женщинах мы не любим, учти на будущее.
- Кому дело до того, что ты любишь?
- Ну вот, опять та же ошибка…
Договорить он не успел.
Вернулись посланные к Торгриму с согласием на обмен.
- Благодаря тебе и твоему родичу-монаху, девушка, сегодня я остался жив, - сказал на прощание Эгиль. – Потому знай: вы можете рассчитывать на мое… ну, это…
Он помотал головой и потер лоб обеими связанными руками, пытаясь что-то вспомнить.
- … милосердие! Так это называется по-вашему! Ну, в общем, оба можете рассчитывать, когда я снова буду здесь грабить!
- Каков наглец, - проворчал один из монахов.
Леутгард махнул племяннице и помчался во главе своих людей.
Сзади тащили на веревке Эгиля.
Странный это был сон. Очень подробный, в точности повторявший события того беспокойного дня. И только в самом конце, когда связанный пленник обернулся к ней, это был уже не Эгиль!
Жермена хотела крикнуть монахам, предупредить их, сделала шаг вперед… внезапно упала с высоты и проснулась.
Потом она долго лежала без сна, глядя в темноту. Где-то под полом выводил свои рулады неутомимый сверчок.
Жермене подумалось вдруг, что, наверно, правду сказала Гуальда. Скоро хозяйской дочери подберут жениха. Во многих знатных семьях это делалось заранее, родители обручали между собой малолетних детей, или маленьких девочек - с вполне взрослыми мужчинами, и потом ждали положенного возраста, чтобы можно было обвенчать их.
Глава 4
Сир Вульфберт не был примерным отцом и озаботился будущим дочери только теперь, но люди говорили, что, например, высокомерная Альдегиза, отец которой владеет большим поместьем к западу от них, уже помолвлена с кем-то из младшей ветви Конрадинов, очень могущественный род!
Жермена опять заснула, и на этот раз сон ее был крепким, какой и должен быть у юных.
Но вот ее матери в ту ночь совсем не спалось.
Вульфберт давно спал, раскинувшись среди меховых одеял, а она все мучилась бессонницей. Хотя причин для опасения теперь как будто стало меньше!
Разговор Сихильды с мужем закончился его обещанием выделить Жермене в приданое двух кобылиц-трехлеток со всей упряжью, четырех мулов и в придачу к ним конные носилки, два плаща, подбитых лисьим мехом и два - без меха, платья из фризского сукна, бархата и парчи, ожерелья из самоцветов и золотые украшения, меховые и шерстяные ковры, серебряные подсвечники и разная домашняя утварь, а главное – три сотни полновесных золотых солидов. Теперь нужно было заняться поиском жениха для дочери, при этом сир Вульфберт не должен был отдавать ее, если жених не придется по сердцу.
Услышав это требование, отец семейства хмыкнул, но спорить не стал.
Не мог же он забыть, как самого женили по выбору родителей, а ведь он тогда любил другую!
Жизнь многому научила Сихильду, но не оставила времени, чтобы передать ту мудрость дочери.
Сын – он и есть сын, будущий воитель, вырастет и будет, по примеру многих, появляться дома раз в полгода и добывать себе мечом славу и женщин. А вот Жермена…