На новом месте Рейну понравилось. Здесь почти все время было тепло, и под лучами жаркого южного солнца вызревали тяжелые гроздья винограда и большие ароматные яблоки. Неверно, из-за этого яркого света и тепла люди здесь были веселыми, часто пели и готовы были смеяться и праздновать по любому поводу и даже вовсе без повода.
И, конечно, богатые и плодородные земли Анжу, этого благословенного Богом края, кому-то очень сильно не давали покоя!
Рейну порой вспоминался нестерпимый жар и стена огня, скрывшая за собой их дом. Страшный грохот и какие-то мелкие и сверкающие, как будто золото, обжигающие и роящиеся в воздухе пчелки. Нет, это были искры, которые столбом поднялись в воздух, когда обрушилась кровля.
Там, в доме, остались все его игрушки, другие нужные вещи и даже люди. Многие из них лежали в лужах крови и больше не двигались, но некоторых, в основном, молодых служанок его матери, оставили там живыми.
Рейн не понимал, для чего это сделали страшные и неимоверно сильные воины, ворвавшиеся, подобно черному смерчу, в их усадьбу. У одних были гладкие шлемы, формой напоминавшие желудь, у других – с рогами…
Потом ему говорили, что своих убитых норманны сложили внутри господского дома и устроили им погребальный костер, на котором вместе с ними сгорели девушки, ибо таков варварский обычай.
Но тогда Рейн этого не знал.
Помнил только, что мать несла его на руках, вокруг были такие же испуганные, плачущие женщины с детишками, и в их толпу время от времени вливались новые потоки пленных, которых откуда-то пригоняли те страшные люди…
Потом на память словно набросили какую-то плотную завесу, и следующее, что Рейн мог вспомнить, было склонившееся над ним лицо сурового старика с длинными усами, и хриплый голос:
- Да, это Рейнельд, мой внук. Сын Лантсиды и графа. Спутать с кем-то невозможно, таких глаз нет больше ни у кого!
Как старик нашел его и куда делась мать, Рейн долго не решался спрашивать.
Только потом, уже поселившись в старой дедовской усадьбе за потемневшим от времени бревенчатым частоколом, он узнал, что был подобран в лесу отрядом местных сеньоров, которые шли вдогонку за норманнами. По счастью, те знали его мать и смогли опознать его, и потом, когда все закончилось, отвезли к деду.
Как оказался совсем один в лесу, Рейн не помнил. Никогда больше он не видел мать и ничего не слышал о ней. Но поскольку среди пленников, которых удалось отбить, Лантсиды не оказалось, а старик Аттон всякий раз в часовне заказывал о ней заупокойные молебны, Рейн стал считать, что она умерла.
Богатая и процветающая вилла обратилась в обгоревшие руины, некому и незачем было ее восстанавливать. Ведь те края стали излюбленным местом для норманнских набегов, и не хватало ни сил, чтобы создать надежные заслоны, ни времени что-то восстановить до следующего нападения. Местность на много лье окрест обезлюдела, заросли чертополохом поля и луга, а там, где прежде жили люди, теперь рыскали среди руин волки да вили свои гнезда змеи.
Вскоре на месте виллы выросла трава и колючий кустарник, который всегда появляется на местах пожарищ. Затем пророс частый подлесок, и через несколько лет уже ничто не напоминало о стоявшем здесь большом поместье с садами, виноградниками и пастбищами. Да и кому было все это вспоминать? Люди погибли или были угнаны в неволю, а кто смог спастись, разбежались кто куда.
Наступили суровые времена, когда были разорены и преданы огню многие селения, города и монастыри, а передвижение по дорогам стало опасно.
Короли и владетельные герцоги двигали целые армии друг против друга, раз за разом ожесточенно перекраивая огромную, теряющую управляемость империю Каролингов; феодалы ощетинились копьями наемных войск, которым платили золотом; строили заговоры и вели все новые междоусобные войны, а отстраивать разрушенное никто даже не начинал…
Усадьба старого Аттона была гораздо меньше, чем у богатых соседей – сира Вульфберта и сира Беренгара.
Давно осталось в прошлом былое могущество этого рода. Аттон, которому было далеко за шестьдесят, того времени не помнил, но знал еще от своего деда, что когда-то власть его предков распространялась на поместье, которое было в десятки раз больше, и служили им чуть ли не двести колонов и рабов. Однако в течение двух веков владения этого семейства сокращались, и в результате многочисленных войн, смут и смены власти большая часть их была утрачена. Половина земель была отторгнута за участие кого-то из предков в мятеже, и почти столько же передали монастырю в качестве вклада, когда еще одному из пращуров вздумалось удалиться туда замаливать грехи.