- Судьба воина переменчива, супруг мой, и полна опасностей. Редко кто из вступивших на этот путь доживает до глубокой старости и умирает в своем доме, у очага. Твоя же судьба может быть переменчивой вдвойне, ибо ты знатен и богат, тебя знают при дворе… а при частой смене власти человеческая зависть и интриги порой приносят больше бед, чем вражеский набег! Прошу, Вульфберт, сделай распоряжения на случай своей смерти… Если придется тебе последовать за мною до того, как наша дочь выйдет замуж, а сын достигнет шестнадцати лет, оставь и их, и все владения, под опекой обители Святого Максимина!
- Ну, вот уж нет! – Вульфберт резко выпрямился, с трудом сдерживая голос.
- Мессир, в словах вашей жены есть здравый смысл, - сказал Леутгард. – Аббат сумеет защитить ваших детей, если с вами, не приведи Бог, что-нибудь случится. Годо еще ребенок, но когда он сможет самостоятельно управлять поместьем и людьми, опека будет снята.
- Ваша опека ему вообще не нужна, нечего и снимать! – Вульфберт готов был перейти на крик, и если бы здесь не лежала умирающая жена, уже указал бы ее братцу на дверь. – У мальчика есть отец, который жив и здоров, смею заметить!
- Здоров настолько, что вскоре после моей смерти вступит в новый брак, - тихо, но очень четко и холодно произнесла Сихильда. – Не отрицай. Ты уже не причинишь мне новой боли, а я скажу тебе так: мне известно, что дама Фротлинда, к коей ты всю жизнь хранил любовь, овдовела в прошлом году. И после этого ты виделся с нею.
- Сихильда, - тут Вульфберт на самом деле сильно смутился. – Да, виделся, но это же не значит, что я оставлю без отцовской заботы наших детей! Годо – мой наследник, а Жермена получит то приданое, о котором мы давно договорились! Если хочешь, можно прибавить еще…
- Когда ты умрешь, Вульфберт, ни мачеха, ни какие еще чужие люди не должны решать судьбу наших детей, - все так же четко проговорила Сихильда. - И только твой сын Годо должен в любом случае унаследовать все. У аббата достаточно влияния и власти, чтобы так и было, но для этого он должен иметь от тебя полномочия на будущее…
- Которых я никогда не дам! Я и сам в состоянии позаботиться о сыне, мой возраст, слава Богу, это позволяет! А вот аббат Винцетий уже старик, и, как предполагается, присутствующий здесь Леутгард станет его преемником! – голос Вульфберта зазвенел от гнева. – Прости, Сихильда, я должен тебе напомнить, что большая часть владений Аттона, которого все мы знаем, попала в загребущие руки попов после того, как один простак из этого семейства им доверился!
- Не надо передергивать, мессир, - сказал Леутгард. – И тем более - лгать!
Духовный сан обязывал, да и сама жизнь научила его сдержанности, и только желваки, заигравшие вдруг на скулах, показали, что приор не на шутку разгневан.
Да, это был не такой монах, что только перебирает четки и молится в тиши своей кельи. Руки его мало отличались от рук любого воина, привычных к рукояти меча и тяжести секиры. Тверд был его взгляд, и сир Вульфберт, поседевший в боях воин, на этот раз отвел глаза.
– Сейчас я не стану что-либо вам доказывать, - помолчав, продолжил Леутгард. - Кроме того, я во имя спокойствия и мира в этом доме прошу мою сестру не беспокоиться о том, что еще не совершилось, и не настаивать на принятии столь важного решения, как опека, прямо сейчас и здесь. Всего не предусмотришь заранее, Сихильда. У твоего мужа будет время принять решение.
Говоря так, Леутгард коснулся ее руки. Пальцы у него были длинными и тонкими, и их легкое прикосновение всегда действовало на нее успокаивающе. Эти брат и сестра всегда были настолько близки, что понимали друг друга без лишних слов.
“Решение будет правильным, Сихильда, об этом я позабочусь”.
“Я верю тебе… Ингальберт”. Это было его прежнее, мирское имя, которым приора уже много лет никто не называл. И она, его сестра, вдруг вспомнила то имя… Как будто кто-то позвал из вечности…
- Хорошо, Леутгард, - сказала она вслух. – Пообещай мне, что будешь, как и прежде, духовным наставником Жермены и Годо и не допустишь несправедливости к ним. А ты, Вульфберт, дай слово, что не станешь препятствовать встречам наших детей с Леутгардом, равно как и с аббатом Винцетием.
- Хорошо, я даю тебе слово, - быстро сказал Вульфберт. – Насчет малыша Годо – безоговорочно, а что касается Жермены, скоро она выходит замуж, и тогда уж я не буду над нею властен!
- Значит, держи слово до того, как она будет обвенчана.
Он кивнул, соглашаясь, коснулся губами ее лба и отошел со смешанным чувством облегчения, как если бы завершил трудное и малоприятное дело, и какой-то досады. Ведь дозналась же!