Выяснить бы, кто проболтался.
- Пусть придут дети, - сказала Сихильда.
Пока Вульфберт ходил за ними, Леутгард вновь приблизился к изголовью сестры и сказал неожиданно мягко:
- Вспомни, Сихильда, когда-то ты вышла замуж и покинула отчий дом, да и я с юности шел своей дорогой без чьей-либо поддержки. Разве приезжала наша мать, чтобы надоумить тебя, как жить, или же наш отец опекал меня, младшего из своих детей? Нет! И мы как-то жили, набираясь мудрости и учась на своих и чужих ошибках. Точно так же и твои дети оперятся и проживут жизнь сами. А Вульфберт, я уверен, поразмыслит и отдаст распоряжения на случай своей смерти. Но он вспыльчив и из чувства противоречия сделает наоборот, если на него давить. Надо пока оставить его в покое, а детей я никому не позволю обидеть.
Сихильда поговорила с сыном, который то и дело тер кулачками глаза. Своей детской душой он понимал, что в жизни их семьи что-то меняется раз и навсегда, и уже никогда не будет по-прежнему, но не мог понять другого - почему так должно быть?
- Тебе обязательно сейчас уходить на небеса, мама? – спрашивал он. – Может быть, лучше попозже?
- Мы не вольны сами это решать, сынок. Если Господь кого призывает, значит, нужно идти. Но мы не должны роптать, ведь каждый человек когда-то уходит в лучший из миров и вновь обретает своих близких, которые уже там. Все мы в положенный срок будем вместе, уже навсегда, мой дорогой мальчик!
- Но все равно я еще не скоро тебя увижу, мама, - всхлипнул Годо. - А ты будешь видеть меня с небес?
- О, конечно, мой Годо! Не надо плакать! Я буду очень радоваться, глядя с небес, как ты растешь сильным и умным, как со временем станешь рыцарем и важным господином. А сейчас, пока ты еще мал, слушайся отца и старшую сестру, мой мальчик.
Сихильда исповедалась и причастилась, как подобает доброй христианке, и сказала всем – и родным, и каждому из слуг последнее “Прости”.
О чем думала она в ту ночь? Конечно, о своих детях, которых покидала, вспоминала каждое мгновение их жизни, которая была неразрывно связана с ее собственной, нежность и тепло пушистых младенческих волос, и первый зубик, и удивление при виде первого снега или маленькой зверюшки, и первые сказанные словечки…
- Мама!
Она приоткрыла глаза. Перед нею стоял, весь залитый лунным сиянием, ее умерший ребенок, ее дорогой и горько оплакиваемый Бертовин. Такой же, как был, только еще прекраснее. Он улыбался нежно и печально.
- Мама, я пришел за тобой.
- Я рада, Берто, милый мой, - сказала она, ничуть не удивившись.
- Я так и подумал. Теперь мы уже не будем расставаться. Идем!
И она неожиданно легко поднялась, будто и не болела, и без сомнений и страха устремилась рука об руку со своим сыном туда, где нет боли и страданий…
Глава 12
Утром вошедшие в комнату служанки сразу поняли, что их госпожа мертва.
На ее лице было такое величавое спокойствие, что горестные рыдания сразу стихли. Все молча, затаив дыхание, столпились около кровати, будто не могли поверить, что ее больше нет.
Как и было условлено заранее, тело благородной дамы Сихильды упокоилось в подземной крипте монастыря Святой Росвинды.
Был один из тех теплых, залитых щедрым солнцем майских дней, когда потерявшим родного человека становится вдвойне больно, и губы невольно шепчут: “Ах, она не увидела этого нового дня, и не увидит солнца, и цветов, и этих летящих над озером лебедей больше никогда!”
Проводить в последний путь эту добрую и мудрую женщину собралась целая толпа, хотя путь был и не близкий. Соседи ехали кто на коне, кто на муле, а для крестьян и челяди Вульфберт выделил несколько повозок.
Даже старик Аттон, смирив свою гордыню, отправился на похороны.
- Все там будем, никого из смертных не минует чаша сия, - говорил сир Ганелон, ехавший рядом с ним.
Он никогда не пропускал важных событий, будь то похороны, крестины или свадьба. Ведь где большое сборище, там всегда можно узнать много такого, что потом пригодится, да и показать свое благочестие. Тем более, что его сын на сей раз остался дома, да и Альдегиза не изъявила желания ехать в такую даль в траурной одежде, с убранными под строгое покрывало волосами.
Ганелон набожно перекрестился и, решив, что с формальностями хотя бы на время пути можно покончить, спросил:
- Внук-то где?
- Уехал, - неохотно пробурчал старик. – Третьего дня еще!
- Далеко ли? На дорогах неспокойно!
- Потому и уехал, что неспокойно.
Ганелон понимающе кивнул. До него уже дошли слухи, что Рейн вроде нашел себе службу.
Скорбную процессию возглавлял вдовец, сир Вульфберт, держа перед собой в седле маленького Годо, непривычно тихого, одетого, как и все, в траурные одежды.