Этого инструмента герою с лихвой хватило, чтобы совершить дюжину великих зачетных и еще массу неучтенных подвигов. А если ему и приходилось таскать с собой что-то сверх того, так исключительно по женским прихотям, быть свободными от которых не способны даже величайшие из мужчин.
Сдав жену на попечение Кеика, Геракл незамедлительно занялся подготовкой новой войны. Проведя столько лет в относительно мирном строительстве калидонского абсолютизма, он, может быть, и не вспомнил бы ни про свою тетрадь с обидами, ни про оставшуюся там последнюю нереализованную запись. Но на следующее утро после приезда в Трахину к нему явился голубь.
Возможно, если бы с таким письмом пришла, скажем, белочка, к этому можно было бы отнестись проще, списав увиденное на неумеренность при праздновании встречи с братом. Если бы пришел осел, его можно было бы просто прогнать пинками и забыть. Но голубь был в буквальном смысле послан свыше, о чем недвусмысленно извещал штамп олимпийской службы доставки предсказаний, и, несмотря ни на какие «кыш-кыш отсюда, проклятый», улетать не желал.
Пришлось преодолеть тремор, тошноту и головокружение, снять с лапки пернатого записку и попытаться вникнуть в смысл написанного. Смысл был непростой. Додонская организация прорицателей извещала адресата, что их сотрудниками расшифровано в шуршании листвы священных дубов совершенно недвусмысленное предсказание, имеющее самое прямое отношение к герою.
«Получателю сего, Алкиду Амфитрионовичу Гераклу, по прошествии пятнадцати месяцев предрекается долгая счастливая и безмятежная жизнь без войн, стихийных бедствий и прочих беспокойств (не считая семейных скандалов), если, конечно, он эти пятнадцать месяцев переживет». Счет за услуги и доставку был привязан к другой лапке голубя.
Непонятно было, следовало ли из этого, что через пятнадцать месяцев Геракл вынужден будет либо умереть, либо отойти от активных дел. И если он умрет, то когда: в течение указанного срока или по прошествии его? И зачем ему это сообщают: чтобы предостеречь от всякой активности на ближайший год или, наоборот, побудить к ней?
Человек действия, которому легче было разом свернуть гору, чем недельку походить окольным путем, пока не подъедет бульдозер, Геракл расценил это как призыв и ломать голову над последствиями не стал. Он вынул из еще не распакованного тюка спящей жены свою долговую тетрадь и убедился, что не воздал по заслугам лишь одному своему обидчику. Глупому лучнику Эвриту.
По прошествии лет и после женитьбы на очаровательной, что было признано всеми, Деянире острота обиды несколько сгладилась. Иола уже не казалась той сладкой пышкой, о которой вместе с половиной мужиков Эллады мечтал только что дембельнувшийся герой. Но принцип не прощать обид был превыше всего, и Эврит должен был либо принести свои извинения и признать Геракла лучшим лучником страны, либо смыть обиду кровью.
В принципе, герой был согласен на мирный вариант развития событий, но Эврит к этому времени, очевидно, бесповоротно спятил. Он не только отказался признать первенство Геракла в обожаемом им виде спорта (что было бы абсолютно объективно), но и как глава национальной федерации стрельбы из лука заявил, что рабы — пусть даже и бывшие! — не имеют права осквернять своими грязными лапами великое изобретение человечества — палку с привязанной к ней веревкой, именуемую лук! Дальнейшая переписка была бессмысленна, и Геракл велел объявить о наборе желающих выступить под его руководством в поход на Эхалию.
Времена Фив, когда Гераклу приходилось чуть ли не на коленях уговаривать население встать под его знамена даже для защиты собственных домов, остались в далеком прошлом. Теперь конкурс на право вступить в победоносную армию Геракла был не менее суров, чем кастинг на «Фабрику звезд». Войско собралось в считаные дни и без малейших сомнений в успехе выступило на Эхалию.
Возможностей устоять против Геракла у Эврита было не больше, чем у Ирака против коалиционных сил. Как писали на эту тему в патриотично настроенных эхалийских газетах, «шансы, несомненно, есть, но они равны нулю». Кэпитал оф Эхалия был взят штурмом, а сам Эврит — поражен той самой стрелой Геракла, первенство которой так упорно не хотел признавать при жизни.
Некоторая неувязка произошла с Иолой. Так и оставшаяся из-за самодурства папаши без мужа девица до смерти перепугалась начавшегося штурма, лезущих со всех сторон мужиков, криков и огней. При этом предполагая, что ей, как представительнице свергнутого правящего дома, ничего хорошего от захватчиков ждать не приходится, Иола решилась на совершенно отчаянный поступок. Воспользовавшись суматохой, она забралась на крепостную стену и заявила, что спрыгнет вниз, если какой-нибудь негодяй сделает к ней хотя бы шаг.
Сложно сказать, чего она могла добиваться таким образом. Как правило, переживших штурм принцесс отдавали в жены кому-нибудь из особо отличившихся в битве сподвижников вождя, если сам вождь был уже женат.
Им редко грозили смерть или визит на невольничий рынок. Но и прав у Иолы в этот момент никаких не имелось, а потому и качать, стоя над рвом, ей было, собственно, нечего. Единственное, на что она могла не без оснований рассчитывать, так это на милосердие Геракла, которое тот и собирался проявить. Герой намеревался выдать Иолу по прошествии приличествующего времени за своего старшего сына Гилла. Но объяснить это девице он не успел.
Со стороны происходящее выглядело довольно необычно, и внизу с обеих сторон стены собрались зеваки, которых можно было понять. Не каждый день царская дочка висит над головой, как мартышка на кокосовой пальме, и кричит, что сейчас прыгнет. Несколько предприимчивых джентльменов начали принимать ставки «прыгнет — не прыгнет», давая коэффициент три к одному, что свободное падение не состоится. И просчитались.
Едва Геракл попытался подойти к Иоле поближе, чтобы поговорить, не перекрикивая шум ветра и гул толпы, как отчаянная дамочка сиганула вниз. Народ ахнул, но, как оказалось, преждевременно. По-настоящему ахать нужно было позже, когда стало очевидно, что, упав с десятиметровой высоты, Иола не только не разбилась в лепешку, но даже и не ушиблась. Чему виной оказалась пуританская мода, царившая в этот год на северо-востоке Греции.
Многочисленные юбки на обручах, кринолины и разнообразные прочие фижмы в полете раздулись, набрав воздух, и неудачливая самоубийца приземлилась куда мягче, чем боярыня Ярослава в сказании о Евпатии Коловрате, бросившаяся с терема от злых татар. Геракл велел взять эквилибристку под усиленную охрану, а произошедшее описать и отослать в Академию наук как первый в мировой истории случай спуска с высоты на парашюте.
После проведения с Иолой успокоительных бесед девица была отослана в Трахину пережидать траур и готовиться к грядущей свадьбе с Гиллом. Небольшая загвоздка заключалась в том, что жениху в тот момент только-только исполнилось пять лет, но на это внимания никто не обращал. Зато в случае брака с принцессой он мог легитимно править Эхалией. а когда уже они там чего — это их личное интимное дело и вообще детали.
Сам Геракл остался в Эхалии гарантом сохранения хрупкого мира, установившегося в регионе. Неудивительно, что Деянира, увидев Иолу, въезжающую на повозке во двор, приняла этот факт близко к сердцу. И хотя в сопроводительной записке, заученной наизусть сопровождающим рабом, Геракл разъяснял жене ситуацию, в сердце Деяниры осталось не лишенное оснований подозрение, что на самом деле все не совсем так, как рассказывает ей супруг устами говорящего письма.
И в рамках борьбы с возможной изменой она решила использовать заветное зелье. Для этих целей в магазине готового платья был приобретен праздничный хитон, пропитан в приворотном зелье, разведенном с ключевой водой в пропорции две части крови на три — воды, и лично Деянирой перешит по богатырскому размеру. После чего тщательно, как и было предписано, скрывавшийся от прямых солнечных лучей хитон был запечатан в черный, светонепроницаемый полиэтилен и отправлен Гераклу как подарок на именины.