Тогда призвал царь мудрейших мужей страны и повелел их научить мальчика всему, чему тот захочет обучиться сам.
С жадностью приступил мальчик к ученью, поражая даже убеленных сединами учителей смышленостью и умом.
Как не было равных Гераклу в боевых искусствах, так не было равных в различных науках. Лишь музыка давалась ребенку с трудом. Простейшая мелодия приводила мальчика в отчаяние — у Алкида от рождения не было ни малейшего намека на музыкальный слух. Напрасно бился преподаватель, напрасно терзал Алкид многострадальные струны кифары — окружающие бежали, зажав ладонями уши, услыхав упражнения в музыке царевича.
Лучше бешеный осел ревет, чем играет царевич! — смеялись люди.
В тот злополучный день хмур был учитель. Пасмурен был взгляд Геракла. Ни запах цветущих роз, ни ясный солнечный день, ни зелень травы с ползающими между стебельками насекомыми, за которыми так любил наблюдать мальчик, ничто не радовало Геракла. С силой отбросил он кифару:
Сколько не натирай бронзу — золотом не станет!
Но капля воды гранит точит! — возразил учитель.
Играй! — приказал.
Алкид нарочно сфальшивил, терзаемый вдруг напавшим на него упрямством.
Не так! — поправил пальцы мальчика учитель.
Жалобный стон издала кифара, словно раненое животное молило о пощаде.
Рассердился учитель. Хлестнул по щеке ребенка.
Пуще огня вспыхнул царевич: еще никто не смел его ударить. Щека горела пощечиной, а сердце пылало яростью. Кровь бросилась в голову Гераклу, схватил он злополучный инструмент и метнул в учителя.
Сухое дерево пробило легкое учителя — так силен был удар. Алкид бросился на колени, пытаясь помочь умирающему, сам напуганный содеянным. Но уже розовая пена проступила на губах учителя, слабый вздох издали уста.
Когда на шум прибежали слуги, учитель был мертв, а царевич держал на коленях его голову.
Следом шествовал сам Амфитрион.
Кто это сделал? — грозно вопросил царь.
Я! — отвечал раскрасневшийся, но не примиренный, Алкид.
Еще пуще гневается великий царь. Велит собрать народ, чтобы люди чинили суд над его сыном.
Но не убоялся Геракл. Гордо поводил очами поверх толпы, слушая обвиняющие и жалеющие голоса.
А потом поднялся царевич на возвышение, чтобы сравняться с судителями ростом, и произнес:
Боги дали людям равные права перед небом! Но кто сказал, что и в смерти мы не равны?! Я не знал, что смерть из нас двоих выберет его, но, всякий раз, как кто-то ударит меня, пусть знает, что я отвечу ударом! — с теми словами Геракл умолк, скрестивши руки.
Туманны и неясны для присутствующих были речи ребенка. Смутную угрозу прочли люди в его пылающем взоре. И тогда Амфитрион принял решение:
Тебе извинительны горячечные поступки — дитя не может контролировать себя, пока не станет мужем! Но твои силы — угроза окружающим. А посему ты отправишься в горы, где лишь голые камни да глупые овцы будут подвержены опасности от твоих ребяческих выходок!
Убегает тропа, змейкой скользя меж двух скал, уводит в дикий не примиренный с человеком мир, суровый и причудливый.
Клубится над перевалами густой туман, то открывая в разрывах влажного дыма тропу, то бездну, тянущуюся в бесконечность. А спуски круты и бесконечны.
Захлопал крыльями горный орел, с удивлением глядя с вершины утеса на маленькую фигурку, споро сбегающую вниз.
А мальчик, цепляясь за каждый выпирающий камешек или чудом проросший куст с почти лишенными зелени ветками, ловко перебирает ногами, спускаясь в долину.
Неприхотлива и проста жизнь пастуха, что гоняет отару по гористым холмам. Утром, пока овцы теснятся в загоне, выпустить каждую, ощупав бока. Животные к осени были толстые, с густой и волнистой шерстью — запустишь пятерню в косматый бок, а овца тычется в лицо розовым носом, вкусно дышит.
Труден и опасен подъем отары в горы — нелегок путь наверх, много животных гибнет, калеча ноги или, отстав, доставшись хищникам в добычу. Но уж когда достигла отара пологого склона, только и дел пастуху, что приглядывать за медленно передвигающимися животными. А взбунтуйся которая, лохматые добродушные псы с глухим лаем пригонят беглянку обратно.
Скоро Геракл приучился распознавать шум лавины, идущей с гор, каменистые уступы, способные разойтись под ногами бездонной трещиной. Узнал, чем грозит горный обвал, если не успел подняться с низины в горы. Знал и понимал многое в жизни отары, по походке и выражению глаз отделяя вдруг занедужившую овцу. Умел вскормить ягненка, оставленного бесшабашной молодкой. Приучился без дороги скакать на небольшого роста кониках, неказистость которых с лихвой компенсировалась умением поставить копыто именно на тот камень, что не сползет, не покатится, увлекая за собой всадника в пропасть.