Меж тем старик сорвал с Иолая одежды, положил юношу на сальную шкуру и принялся втирать в тело жир, четырьмя пальцами черпая черное снадобье из глиняной плошки. При этом он что-то бормотал. Огромная тень старика, склонившегося над распростертым Иолаем, быстрый шепот из неразборчивых слов, Гераклу даже показалось, что на неведомом языке, вселяли священный ужас. Душевное волнение героя росло, он почти задыхался…
Быстрее рыси вскочил Геракл, метнувшись к выходу, чтобы никто не увидел его слез.
«Вот старый отшельник, — размышлял Геракл, — он мог бы прогнать нас или остаться равнодушным к несчастьям, нас постигшим. Но он без слова укора отдал мне свой скудный ужин, а сам, рискуя жизнью, отправился за тем, которого никогда не видел. А я, гордый своим тщеславием, не глупец ли я, ослепленный собственной удачливостью? Я любезен богам? Но что заставляет меня преступать законы человеческие?» — и слезы стыда и горечи катились по щекам Геракла, застывая на лице ледяными каплями.
Прошло несколько дней в пещере старика, пока Иолай окреп, его речь из бессвязного бреда вернула свойственную лишь человеку размеренность и гармонию звуков. Раны, заботливо лелеемые стариком, затянулись. Но Геракл, несмотря на мольбы Иолая не медлить из-за него, продолжая охоту, упорствовал, пока не минула любая опасность, а лихорадка прошла.
Но когда все было готово к пути, разыгралась метель. Старик, молчавший все время присутствия незваных гостей, проговорил:
Вам охотиться у лесного озера по ту сторону гор, но лишь тогда вы сумеете преодолеть перевал, когда стихнет буря!
Геракл выглянул из пещеры. Ветер гнал набрякшие облака. Ледяная крупа сбивала с ног. Ледяной ветер могучей рукой швырял с горных вершин огромные валуны. Вдруг земля загудела, словно боги темной стороны земли рвались из мрачных подземелий, чтобы нести на землю смерть и разрушения.
Землетрясение?..
Старик поправил огонь в очаге.
Нет, это снежная лавина сползла со склона!
Здесь, в горах, Гераклу приходилось помалкивать, чтобы так по-ребячески не попасться впросак.
Так прошел день. И ночь. И еще день, серый и неразличимый. Лишь на третье утро небо очистилось, просияв свежей синевой.
Приятели поблагодарили старика за приют и зашагали по указанной стариком тропе. По ту сторону гор уступы, словно размытые водными потоками, смягчились, полого сбегая в зеленеющую внизу долину. Снега сменились пышным цветеньем полей и лугов.
Геракл и Иолай, сбежав по узенькой веселой тропинке, очутились среди дурманящего разнотравья, словно никогда и не бывает снежных завалов и лютых морозов.
— Странное место, — сказал Иолай, оглядываясь.
Геракл не мог не согласиться. Они оказались словно на дне глубокой чащи, стенками которой служили окружающие долину горы, острыми пиками пронзающие небо. Там, на высоте, неприступно лежали снежные шапки, выли одинокие ветра и гремели лавины. Здесь царило вечное лето, сплетаясь с нежной свежестью первых весенних побегов и жарким дыханием осени, пронизанной спелостью винограда.
Плоским блюдом посередине долины, окруженное тростником дремало озеро. А на берегу озера, беззаботно подобрав под себя ноги, спала лань. Ее золотые рожки сверкали золотом. Животное, измучанное долгим преследованием назойливых людей, выбилось из сил, и достигнув, наконец, спасительного водопоя позабыло об опасности. Друзья переглянулись: цель, к которой они так долго стремились, была так близка, а добыча далась слишком просто.
Друзья, неслышно передвигаясь, почти совсем приблизились к лани. Но тут животное, почуяв опасность, проснулось. Два великолепных темно-лиловых глаза уставились на охотников. Лань вскочила на ноги и словно окаменела. Теперь убить ее ничего не стоило, но у Геракла не поднималась рука на такое прекрасное творение природы. Вдруг лань отскочила и прыгнула. Приятели залюбовались стройными ногами, вознесшими лань в воздух. Никогда им не доводилось встречать такую крупную самку, умевшую так прыгать. Лань, словно играя, повторила прыжок. И только тут охотники сообразили, что так добыче недолго и уйти от них. Они бросились следом, карабкаясь по каменистым террасам.
Лань выбрала неверный путь: на вершину вела лишь одна тропа, а с другой стороны склон вертикально падал крутым обрывом.
Животное, первым достигшее вершины, замерло. Вначале показалось, что лань, обреченная на погибель, сейчас бросится в пропасть. Но она лишь возбужденно раздувала ноздри. Узкая тропинка над пропастью казалась ей ненадежной: она перебирала ногами. Цокот копытцев подхватывало горное эхо. Прислушайся Геракл с Иолаем внимательнее, они б различили, что не четыре, а восемь копыт дробят эхо далеким гулом.