Не получилось! — хмуро поднялся Геракл, набрасывая на плечи шкуру: хоть и дубленая у героя кожа, но от долгого лежания на раскаленном песке и шкура зверя потрескается и покоробится. На Иолая и вообще было жалко глядеть: он был, словно печеное яблоко, обожженный и покрасневший.
Ладно, пополним запасы воды, а там продолжим охоту! — Геракл подобрал пустую баклагу и побрел по их же следам.
Иолай плелся сзади, на чем свет проклиная увязающие в песке ноги. Геракл, задумавшись, не обращал внимания на жалобы друга. Быстро темнело. В пустыне не бывает долгих закатов — лишь коснется горизонта огненный шар солнца, и тут же кромешная тьма падает на песок непроницаемым покрывалом.
Геракл упорно стремился достигнуть жилого или хотя б пустующего, но человеческого жилья: кожа горела от грязи и пота, и Геракл был готов прозакладывать жизнь за чан с горячей водой для купания.
Ну, что ты все бурчишь? — вконец разъярился Геракл на беспричинно ноющего Иолая. — Сидел бы дома, да дело с концом!
Я — ничего, — испугался Иолай, зная резкий норов и тяжелую на расправе руку приятеля: не раз Иолаю доставались затрещины от Геракла. Лишь искренняя любовь и привязанность к другу удерживали Иолая рядом с клокочущим вулканом, коим был Геракл в кругу приятелей, которых легко находил, но точно так же легко и терял, рассердившись, бывало, на мелочь, нелепицу. Лишь Иолай упорно находился рядом с Гераклом, здраво рассудив, что, поддайся Иолай желанию, останется герой совсем одинок среди множества людей. А одиночество — страшная штука, особенно, когда его никогда не испытывал.
Долго молчал Иолай, размышляя о странном характере друга, то вспыльчивом, как огонь, то ледяном и замершем в упрямстве и гордыне; был характер Геракла, как ни суди, не сахар.
Что?.. Ты что-то сказал? — сварливо отозвался впереди Геракл, уязвленный терпеливым молчанием Иолая.
Еще не сказал, — не выдержал Иолай, — но очень хочу тебе сказать, что, если мы не изменим направление, то я по воде ходить не умею!
Тут и Геракл с удивлением увидел, как, каким-то чудесным способом, песок превратился в тягучую топь. Ноги вязли в переплетениях влаголюбивых растений — о пустыне не было и помину. Приглядевшись, Геракл рассмотрел темную полосу, еще более черную, чем окружающая земля. Сзади, наткнувшись на плечо Геракла, в темноте ругнулся Иолай.
Тсс! Тише, — пришикнул Геракл на друга и поднял белеющий в ночи палец. — Слушай!
Но Иолай уже и сам различал что-то, подобное на шум дождя по листве. Гортанные крики досказали остальное — так шумят крылья птиц, потревоженных на гнездовье.
Стой! — вдруг произнес Иолай, когда прошли они порядочно в поисках источника шума. — Мне сдается, мы тут были: я запомнил кривую вербу, что, видишь, купает в воде свои сучья!
Так и было: чудом и волей богов очутились, минуя горы, два героя в Стимфальском ущелье, где на озере поселились гигантские птицы. Шуршит тростник под ногами, хлопает топь: шагают герои прямо туда, где чернеет серой громадой скала. Вот достигли они пустынных утесов: ни дерево, ни травинка не прорастет на мертвом камне.
И странная тоска от унылых камней, навевает мертвый пейзаж равнодушие и дрему.
Зевнул Иолай:
Да сдались нам с тобой Стимфальские птицы — пусть другие отправятся на охоту! Сам видишь, пустынно на острове, слух нас обманул, заставляя шум ветра принять за шум крыльев! Желаемое приняли мы за явь, отравившись, обманувшись нашими ощущениями. И видишь: что толку?
Мудро рассудил, Иолай! — согласно кивает приятель, опускаясь на камни.
Молчит, затаившись, озеро, лишь сонный ядовитый туман стелется над смертными водами, навевая сон без пробуждения. Качаются, засыпая, герои. Уж сполз с валуна Иолай, подобрал ноги, как в пуховой постели, на голой земле. И Геракл не в силах поднять свинцовые веки. А птицы, затихшие при людском приближении, уж торопятся; подгоняют родителей голодные раззявленные клювы птенцов.
Осторожно, стараясь не звенеть медными перьями, взмыли птицы над озером, словно красное облако реет, грозя бедой и погибелью.
Проснитесь, герои! Но тяжел и беспробуден сон, навеянный белым туманом, что тут же рассеялся, как головы людей поникли, а очи закрылись. И снова мертво, неподвижно озеро; лишь ожидая другую добычу, проснется — и отравит дыхание, охватит неподвижностью, усыпит бдительность усталого путника.
Сейчас налетит хищная стая, будет рвать спящих когтями, но сон не отпустит, сменившись смертью.