В испуге забились под кровлю люди. Но горше, чем бешеный бык, оказался для людей голод: ни на миг не успокоится море, ни на день не проглянет солнце сквозь тучи. Нет ни рыбы, ни хлеба: не выйти на ловлю в кипящую бурю, не пробиться торговцам с припасами к окруженному валом воды Криту.
Лишь царю Миносу горя мало: ест он и пьет у себя во дворце — на годы и годы хватит вина и съестного в глубоких царских погребах и подвалах.
Но где нет пути для людей, есть дорога для слухов.
Странное деется на острове Крит! Бешеный бык загнал островитян в дома, а голод делает черное дело, поскольку вышли у жителей все припасы! — принесли мореходы грустную весть. — И никакому кораблю не пробиться сквозь бурю, что ярится лишь полосой вокруг Крита, хотя рядом море светло и покойно!
Тогда, когда слухи достигли Микен, Эврисфей, гнусный в помыслах, снова призвал Геракла.
Ты гордишься своей добротой, и народ прославляет тебя за бесстрашие? — молвил царь, обращаясь к герою. — Вот повод подтвердить первое и укрепить другое: возьми мой корабль, погрузи из моих кладовых сколько хочешь припасов да отправляйся к острову Крит!
Взыграло сердце героя отвагой и жалостью к обреченным на голодание людям. Тут же лучшей едой и отборным вином нагрузил он корабль. Из преданных друзей собрал Геракл команду и, не мешкая, отправился в путь.
Море было светло и прекрасно. Легкая рябь колыхала сверканием волны. Попутный ветер гнал корабль к близкому острову, вздувая паруса.
Лишь дивился Геракл чудесной погоде, да недоумевала команда, о какой страшной буре судачат мореходы.
Но вдруг, словно корабль пересек незримую черту, вмиг пропало в седых тучах солнце, ветер рванул, унося, паруса. Будто сухая веточка, треснула мачта, разломавшись, и придавила одного из мореходов. Огромные волны перехлестывали через борта — и норовили опрокинуть судно; люди не успевали вычерпывать воду, побросав бесполезные весла.
Судно швыряло. Люди, не в силах удержаться на ногах, попадали на днище. Вдруг мокрый соленый язык, заслонивший небо, лизнул мокрые доски — и мореходы в ужасе увидали, как гигантская волна похитила одного из товарищей.
И все это — за скотину?! — вскричал Геракл, безуспешно пытаясь противоборствовать волнам, хлещущим в грудь и слепящим глаза. — Да что б сдохло то животное, из-за которого гибнут люди!
Услышал Посейдон проклятье Геракла. И устыдился морской повелитель: хоть хорош и красив белый бык, но как слеп оказался бог в гневе! Разве стоит целое стадо одной человеческой души, созданной по подобию богов Олимпа?
Вспомнил Посейдон, как ему было весело следить за сетями, что с лодок ранним утром забрасывают в морскую пучину старательные рыбаки, вознося Посейдону молитвы. Вспомнил, как плескаются на мелководье, прогретом солнцем, дети, щебеча веселыми голосами. Припомнил Посейдон, чего лишился, подняв на море бурю: когда юные девы, думая, что никто их не видит, сбросив одежды купались в светлых владеньях царя Посейдона в хорошую погоду, а старый сластолюбец лишь хихикал, окатывая прекрасные белоснежные тела красоток брызгами, сверкающими на чистой коже драгоценными камнями, радовалось тогда и пело сердце морского владыки. Тогда махнул рукой Посейдон на обиду, учиненную Миносом, приказал умерить свой гнев морю. Тут же улеглись волны, открывая необъятные горизонты. Про- синела вода; ласкаясь щенками, лизнули борт судна Геракла легкие волны.
И солнце с улыбкой воззрилось на море и остров, на берег которого, ожившие от надежды, устремились жители острова Крит, в громких криках приветствуя незнакомый корабль. Пришвартовалось судно. Ступил Геракл с товарищами на землю.
Тут, откуда ни возьмись, из-за холмов вылетел и окаменел белоснежный бык с золотыми рогами. Яростно роет копытами песок, так что комья летят. Хрипит, диким ревом пугая округу. Глаза налились кровью, с ненавистью следят за людьми. Белая пена капает с морды — вот-вот бросится бык на людей. Отощал бык за время скитаний — никто и охапки сухой соломы не бросил животному. Зол белый бык — ни одна рука не протянулась его приласкать и дать сладкое лакомство. Грозен бык — тоскует бык по родным подводным угодьям, где следом за ним послушно шествуют круторогие коровы, а трава растет сочная и густая, не то что жалкие колючие клочки на каменистом острове. Вся обида и злость — в стремительном беге быка, домчится громадная туша, сметет робко теснящуюся друг к дружке толпу.