Гейл забрал с кухни саквояж и открыл дверь в прихожую. Ягненок, успевший выбраться из кресла, попятился. Кудрявая шерсть белела в полумраке. Наверное, он что-то почувствовал, потому что заблеял снова - протяжно, испуганно. Гейл вздохнул, достал из бокового отделения шприц и на две трети наполнил его морфием.
Укола хватило с избытком: ягненок переступил копытами и осел на пол. Гейл застегнул саквояж, а потом подхватил легкое тельце на руки. Можно было идти.
Он запер дверь, обошел дом и начал спускаться с холма. За год тропинка заросла, но все равно отчетливо виднелась в траве. От пролившегося утром дождя та все еще была влажной, а в воздухе кружили комары. Гейл посмотрел на Блаздон, который раскинулся справа, потом на лес вдалеке и продолжил спуск.
Лес от города отделяла река. Мост через нее был только один, тот самый, по которому проезжал утром автобус. Но противоположный берег Гейла и не интересовал. Он двинулся вдоль воды в сторону редких пока городских огней, чтобы, в конце концов, оставить их позади.
Быстро темнело. Деревья на опушке, вставшие теперь сплошной стеной, чернели на фоне неба. В какую-то секунду Гейл пожалел, что не взял с собой фонарь, но он слишком хорошо знал дорогу, чтобы заблудиться, а там, куда шел, свет бы ему не пригодился. Дальше река изгибалась, устремляясь на запад, и им с ней было не по пути.
Пересек поле и поднялся на новый склон он уже в темноте. Луна выбралась только под конец: круглая, безупречно полная, показала свой щербатый лик над провалившейся крышей особняка.
Карнизы и эркеры, и даже одна маленькая башенка - когда-то тот радовал взгляд гостей и самолюбие хозяев. Сейчас перекрытия обвалились, и сюда не ходил никто.
Нести и ягненка, и саквояж столько времени было тяжело, так что Гейл опустил их на траву, чтобы дать рукам отдохнуть. Ночной воздух свежил, а от настойчивого - слишком настойчивого - запаха трав кружилась голова. Где-то вдалеке стрекотали кузнечики, но здесь было тихо. Особняк молчал, молчал давно, и мало кто в Блаздоне помнил уже, как звали тех, для кого его построили. Старый, мертвый "графский дом". Но иногда кое-что в нем оживало.
Время, которое Гейл отвел себе на отдых, истекло. Он выпрямился и пошел прямо к скрывавшейся в тени деревьев постройке.
По какой-то прихоти склеп сохранился лучше особняка. Хотя в нем и нечему было разрушаться: слепые окна не имели стекол, а купол вытесали из цельного камня. Только двери - тяжелые, черные - покосились и приоткрылись, словно приглашая войти. Гейл входить не стал.
Вместо этого он осторожно положил перед ними ягненка и отступил назад. Прислушался, но услышал только шелест травы. Никто не вышел, чтобы взять предложенную жертву. Она вообще выходила редко, та, кого похоронили некогда здесь. Если бы не это, давно нашелся бы кто-то вроде Гейла. Кто-то, кто сделал бы то, что собирался сделать сейчас он.
Ветер все так же качал высокие стебли, среди которых был и лунник оживающий. Гейл наклонился и скальпелем сделал на шее ягненка надрез.
Густая, черная в лунном свете кровь тут же пропитала белое руно и закапала вниз. Ягненок дернул тонкой ногой.
А после стала тишина. Ветер оборвался на полувздохе, замерла трава. Особняк позади высился, огромный и пустой - он тоже ждал.
Гейл сжал в одной руке амулет с восьмиконечным крестом, в другой - острый стальной штырь, изготовленный на заказ. Железо, только железо, да еще доля углерода и марганца - настоящая легированная сталь. И лишь немного серебра по краю. Он отступил еще на шаг назад, не сводя с двери взгляда.
И все равно пропустил.
Бледная, такая бледная, она вырвалась наружу, не тронув створок. Голодная, невероятно голодная, вытянула вперед когтистые пальцы. Красные губы кривил оскал, черные точки зрачков не видели ничего, кроме крови на земле. Теплой, ароматной, живой. Такой приятный дар.
Она взвыла, исступленно и жадно. И кинулась на добычу. Белое платье волочилось за ней, нетронутое временем и грязью. Не привидение и не вампир, неназываемая тварь.
Гейл выставил перед собой амулет, шагнул вперед, замахнулся. Острие пронзило воздух. Замахнулся еще - но она снова увернулась, так и не выпустив ягненка. Он был ее теперь, ее и больше ничей. Достался по праву охотника. Тот, кто нарушает этот закон, должен заплатить.
Амулет снова остановил ее, и в выцветших глазах застыла злоба.
И тогда она запела - в последней, временем проверенной попытке взять верх. Звуки растеклись по воздуху: гнилостно-сладкие, завораживающие. Они звали и обещали многое.
Но Гейл никогда не любил музыку.
<p align="right">
</p>